нем себя, и это одна из причин моего раздражения.
– Как наш пациент? – поинтересовался Томас, положив руку мне на плечо.
– Спит. Через некоторое время он придет в себя, однако, по-моему, его следует эвакуировать.
Мы заняли места рядом с Полиной и Йоном. Страж, как всегда, устроился на галерке. Наоко уселась с другой стороны от Йона. Я так и не смог заставить себя с ней поговорить после нашей встречи – всякий раз в последнюю минуту мешали смущение и стыд. Да и что я скажу? Можно ли вообще найти слова, чтобы исправить то, что случилось в прошлом?
– Итак, у нас была дискуссия по поводу продолжения экспедиции, – тяжело вздохнув, заговорила Палмер. – После вчерашних событий оно и неудивительно. Есть следующий вариант: если мы возвращаемся в нижний лагерь, то можем спуститься к подножию на вертолете и вызвать самолет. Мы улетим, и на этом восхождение закончится. Однако я связалась с нижним лагерем по спутниковому телефону, и мы приняли решение продолжить поход. Роджер по-прежнему будет нас сопровождать. Мы прибыли сюда выяснить, как и почему возникла гора, и задача до сих пор не выполнена.
Так или иначе, мистер Таулз будет эвакуирован, когда оправится настолько, что сможет перенести дорогу. В любом случае мы должны отправить в нижний лагерь образцы биоматериалов этой твари. Тот, кто желает присоединиться к мистеру Таулзу, имеет полное право уйти. Мы не станем заставлять вас остаться против вашего желания. Тот, кто намерен отправиться дальше, пойдет с нами. Я собрала совещание, чтобы понять ваши намерения. Восхождение будет возобновлено завтра утром – воспользуемся погодными условиями. Окно действительно закрывается, и, если начнутся бури, мы застрянем здесь на несколько недель.
Она обвела взглядом комнату, не пропустив никого из нас, словно бросая вызов.
– Кто будет сопровождать Джета? – спросил я.
– Придется мне, – хрипло ответил Страж со своей галерки. – Потом, если время позволит вас нагнать, я вернусь.
– Что? – дернулась Палмер. – Это глупо, Стив!
– Я не собираюсь бросать экспедицию. Поднимусь обратно и найду вас.
– Один? – Палмер не смогла сдержать гневную гримасу. – Нет, ты не вернешься. Я не разрешаю, слышишь?
– Я не намерен соскакивать на полпути. Образцы с этого монстра – лишь начало. От нас захотят большего.
– Тут тебе не Камбоджа, Стив! Ты не вправе…
Палмер осеклась, вспомнив, что они препираются при свидетелях, приложила руку к голове, словно пытаясь предотвратить взрыв, и устало вздохнула.
Клянусь, я услышал, как она пробормотала, сев на свой стул:
– Черт, как мне нужна сигарета…
– Для ясности… Вы ведь понимаете, что продолжение экспедиции – чистое сумасшествие? – заговорил я. – Мне больше всех хочется выяснить, что здесь происходит, однако нам не следует поддаваться тщеславию. Полагаю, открытий, которые мы здесь сделали, хватит на всю жизнь. Если мы умрем на этой горе, то унесем их с собой в могилу. Идти наверх глупо! Нас ничего там не ждет, кроме боли и смерти.
Беттан поднялся со стула и, выйдя в переднюю часть помещения, поставил свою фляжку на стол. Он стоял, выпрямившись во весь рост, и казался выше, чем на самом деле. Вокруг него распространялась особая аура; глаза сверкали убежденностью в своей правоте, и вся поза говорила о необычайной уверенности.
– Давайте-ка я вам кое-что объясню насчет боли и смерти. Все это чепуха! Паркер выполнял свою работу и вполне осознавал риски. Мы теперь их тоже осознаем. Так вот послушайте: я застревал в горных ущельях на несколько дней без еды. Готов был съесть собственную руку, если это означало бы путь к спасению. Я принимал участие в куда более жестоких сражениях, чем вы можете себе представить. Я похоронил друзей и просто хороших людей больше, чем их было у вас за всю жизнь, но никогда не сдавался! Какое еще тщеславие? Мы говорим о воле, о воле к действию. Именно она делает людей людьми. Если мы даем слабину, сталкиваясь с трудностями, то превращаемся в тупых свиней, роющихся в грязной луже. Кому по душе такая жизнь – ради бога. Лично я завтра продолжаю восхождение.
Беттан шагнул вперед, задрав голову, будто приветствовал небеса или молился. Откашлявшись, посмотрел нам в глаза.
– Неважно, сколь опасен путь – я не подумаю свернуть. Своей судьбы я властелин, своей я жизни господин! [10] – продекламировал он.
Томас посмотрел на меня, удивленно вскинув брови, затем перевел взгляд на Беттана.
– Не догадывался, что вы увлекаетесь поэзией.
– Ну-ну, – иронически улыбнулся я. – Он знает одно стихотворение. Боюсь, это не в счет.
– Отвалите, – фыркнул Беттан и, не дожидаясь ответа, вышел из вагончика.
Теперь с места поднялась Полина.
– Я иду дальше.
Йон кивнул, вскинув руку.
– Я тоже, – сказала Наоко.
У меня упало сердце – выбора не оставалось.
Томас снова глянул в мою сторону и пожал плечами.
– Что ж, старина, похоже, решение приняли за нас.
Стиснув зубы, я, преодолевая ветер, побрел к себе – следовало подготовиться к завтрашнему восхождению. Даже короткий переход от штабного вагончика стал испытанием: я шел пригнувшись под жестокими порывами, грозящими сбить с ног. Очутившись в относительном тепле палатки, чуть согрелся и задумался. Не мог отделаться от мысли, что ответ на все вопросы где-то совсем рядом. То ли я слышал какой-то намек, то ли видел нечто важное… Стоит вспомнить, и туман тайны рассеется, все станет ясно, как божий день.
Время неумолимо отсчитывало минуты. Солнце начало клониться к закату, и вновь стало страшно холодно. Сколько ни надень на себя одежды, толку нет. Мороз пробирал до костей, он будто поселился в моем теле. Я смертельно устал, однако, поняв, что заснуть все равно не удастся, решил пройтись до лаборатории и последний раз посмотреть на плененное нами существо. Надеялся – вдруг его присутствие или физиологические особенности позволят разобраться с мучающими меня смутными чувствами. Как минимум, стоило еще раз приглядеться к обнаруженным Йоном письменам.
Заходящее солнце пылало на горизонте, словно зияющая рана, окрашивая небо в темный пурпур. Я прихватил с собой фонарик, чтобы светить под ноги. Ветер дул постоянно и настойчиво, подталкивая в спину.
Добравшись до вагончика, я сразу понял: что-то неладно. Дверь была открыта нараспашку, и в еще несколько часов назад стерильную лабораторию задувал ветер вперемешку со снегом. Я заглянул внутрь, и сердце мое упало – по-моему, провалилось в самую середину горы.
Существо исчезло.
Я в замешательстве подошел к столу, сознавая, что такого быть не может: обстановка лаборатории предстала передо мной в целости и сохранности. Ремни, удерживавшие чудовище на столе, были не порваны, а развязаны, а дверь явно открыта человеческой
