цифровую тьму, в то время как его друзья плыли навстречу реальной угрозе. Он видел их лица: решительное – Александра, надменное – Бьорна, озорное – Паоло, озабоченное – Иштвана. И её. Анну Мари. Он представил, как она, наверное, сидит сейчас в каюте, прижимая к себе Лилу, и старается не думать о новых приступах морской болезни. Его сердце сжалось от острой, физической боли. Он знал об их страхе, об их надеждах, о тайне, которую они везли в своих баллонах. Он знал и об океане в том месте почти всё, словно Посейдон, но был бессилен что-либо изменить, кроме как посылать в эфир сухие цифры и предупреждения.
Его мысли прервал тихий, слабый голос с кровати.
– Сын… Ты всё ещё за работой?
Отец обратил на него свой испытующий взгляд.
– Да, ба-ба, – мягко ответил Юнгзе, подходя к нему. – Немного. Как ты себя чувствуешь?
– Старость – не радость, а болезнь – и вовсе тяжкая ноша, – прошептал старик. Он сделал паузу, чтобы перевести дыхание. – Ты не должен всё время торчать здесь, у моей постели. Ты молод. У тебя должна быть своя жизнь.
– Это моя жизнь, – тихо, но твёрдо сказал Юнгзе. – И моя обязанность.
– Обязанность… – отец покачал головой, и в его глазах мелькнула знакомая Юнгзе укоризна, смешанная с любовью. – Я дал тебе образование, чтобы ты смотрел вперёд, а не назад. Чтобы ты продолжил наше дело. А ты… ты день и ночь следишь за какими-то сумасшедшими на самовольно переделанном плоту посреди океана.
– Это не плот, папа. Это современный катамаран. И они не сумасшедшие. Они… – Юнгзе запнулся, подбирая слова. – Они проверяют гипотезу. Ищут гигантские волны в Атлантическом океане. Это важное научное исследование.
– Искать приключений на свою задницу – это не наука, это безрассудство, – с внезапной резкостью выдохнул отец и закашлялся. Юнгзе подал ему стакан с водой, помог сделать глоток. Когда его кашель утих, он снова посмотрел на сына. – Твой дед, мой отец, был геологом. Он открыл два новых месторождения в Сычуани. Вот это была наука. А эти твои друзья… эта француженка с обезьянкой… – Он махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху.
Сердце Юнгзе ёкнуло. Отец не понимал. Он не мог понять, что для Юнгзе эти «сумасшедшие» были теперь его большой семьёй, которой у него никогда не было. Что их путешествие было и его путешествием. Что каждый раз, отправляя им данные, он мысленно стоял у штурвала рядом с Александром, чувствуя солёные брызги на лице.
Разве сам отец не осуществлял дерзкие и масштабные планы всю жизнь, не участвовал в создании сложнейших космических аппаратов для лунной программы Китая?..
Но Юнгзе не стал спорить. Он просто кивнул и отошёл к столу, оставив отца дрейфовать обратно в сон. Он снова уставился в экран. Красные цифры «78%» казались ему теперь не просто вероятностью. Они были приговором, который он вынес своим друзьям, и у него не было власти его отменить.
Чтобы отогнать мрачные мысли, он открыл другую вкладку со своим любимым хобби. На экране возникли сканы уральских сказов Бажова. Он начал переводить отрывок из «Хозяйки Медной горы». «И видит он: на грудке руды, у самого малахиту, сидит женщина. Волосы как ночь, а глаза… зелёные, как тот самый малахит…» Он всегда представлял себе Хозяйку не грозной владычицей, а печальной хранительницей. Существом, прикованным к своим сокровищам, вынужденным смотреть, как другие приходят и уходят, как живут, любят, рискуют, в то время как она остаётся в вечном каменном плену.
«Я, – с горечью подумал Юнгзе, – тоже своего рода Хозяин Медной горы. Только моя гора – эта комната, а мои сокровища – их жизни в своенравном и безбрежном океане, за которыми я могу только наблюдать издалека».
Его пальцы сами собой вывели запрос в поисковике: «Весна на Урале. Фото». Он пролистал десятки снимков: суровые, покрытые тайгой горы, бурные реки, сказочные озёра. Красивые названия. Синара, Вишнёвые горы… Он представил, как идёт по лесной тропе не один. Рядом с ним – Анна Мари. Она не говорит ничего, просто идёт, изредка наклоняясь, чтобы рассмотреть незнакомое растение или причудливый камень. Он бы рассказал ей про каждый минерал, про каждую породу. Про такие разные и удивительно красивые самоцветы. И она бы слушала, не перебивая, а потом подняла бы на него свои ясные глаза, и в них он увидел бы не снисхождение, а интерес. Настоящий, живой интерес.
Эта мечта была такой яркой и такой недосягаемой, что ему снова стало больно. Он был прикован к Шанхаю долгом и болезнью отца. Его океан был здесь, в четырёх стенах, а Урал – на экране монитора.
Внезапно ноутбук издал тихий, но настойчивый звук. Новое сообщение. Не от Александра. Не от Бьорна. От Анны Мари!
Он щёлкнул мышью, и его сердце замерло.
«Дорогой Юнгзе, – гласило сообщение. – Я не знаю, не спишь ли ты. На небе нет звёзд, и океан за бортом чёрный-чёрный. Как чернила. Лилу спит у меня на коленях, и я немного завидую её беззаботности. Мы все сегодня очень напуганы. Бьорн и Александр пытаются это скрыть, но я вижу… Я просто хотела сказать тебе спасибо. Не только за данные. Хотя без них мы бы, наверное, уже погибли. Спасибо за то, что ты есть. За то, что ты где-то там, в своём Шанхае, следишь за нами. Когда я знаю, что ты на связи, мне становится не так страшно. Ты как наш маяк. Наш тихий часовой. Мы бы не справились без тебя. Надеюсь, твоему отцу лучше. Твоя, Анна Мари».
Юнгзе перечитал сообщение. Потом ещё раз. Слова плыли перед глазами. «Наш тихий часовой». «Мы бы не справились без тебя».
Что-то тёплое и тяжёлое подкатило к горлу. Он сглотнул, но комок не исчез. Потом он почувствовал, как по его щекам, поначалу медленно, а потом всё быстрее, покатились слёзы. Он не рыдал. Он просто сидел и плакал. Тихо, как и подобает часовому. Это были слёзы странного состава – в них смешались горечь его заточения, страх за друзей, боль за отца и вдруг нахлынувшее, ошеломляющее чувство… нужности.
Они его видели. Не просто как «технаря», как источник отработки данных и логиста. Они видели его живым, необходимым в команде. Анна Мари видела его.
Он посмотрел на спящего отца, на красные цифры на экране, на тёмное окно, за которым гудел город. И впервые
