учреждении с мужчинами, имеющими самую скверную репутацию. – Она сжала мне руку.
– Значит, все говорили Джо Броуди неправду? А у Джайлса Трента был допуск в узел связи?
– Видишь ли, дорогой, Броуди – американец. Ты бы тоже не стал подводить старушку Англию?
– Если бы Фрэнк узнал, он просто бы взбесился, – заметил я.
Просто невообразимо, что все эти разработанные Фрэнком правила, памятки и сложные процедуры нарушались буквально всеми, даже в то время, когда сам он был в кабинете. В те дни, в рабочие часы, я находился на специальных заданиях. Более изворотливые сотрудники умело их избегали, обычно мотивируя отказ тем, что недостаточно бегло говорят по-немецки. Умница Дики, глупец Бернард.
– Фрэнк просто самовлюбленный эгоист, – сказала Фиона. – Он любит престиж и деньги, но работать ленится или не хочет. Фрэнку больше всего нравится изображать из себя хозяина на приемах за счет налогоплательщиков.
– Да, это в нем есть, – согласился я. – Порой мне кажется, что генеральный держит Фрэнка в департаменте только для сбора слухов. Генеральный любит сплетни. Но Фрэнк-то знает, где только досужая болтовня и что на самом деле важно. У Фрэнка способность чуять беду задолго до того, как она приходит. Я знаю немало примеров, когда он спасал положение буквально в последний момент, основываясь исключительно на слухах и тех подозрениях, что у него возникали.
– Кому достанется Берлин, когда Фрэнк уйдет в отставку?
– Меня можешь не спрашивать, – сказал я. – Вероятно, они сядут за компьютер и постараются найти человека, который ненавидит Берлин больше, чем Фрэнк, кто тратит деньги столь же экстравагантно, как Фрэнк, кто говорит по-немецки так же безупречно, как Фрэнк, и кто смотрится, как англичанин среди туристов, как это удается Фрэнку.
– Какой ты жестокий! Фрэнк тоже гордится тем, как он говорит по-немецки.
– Было бы намного лучше, если бы он не пытался писать инструкции для немецких сотрудников и потом вывешивать их на всеобщее обозрение. Однажды я видел, как Вернер помирал со смеху возле доски объявлений в главном холле. Вернер только что прочел инструкцию, составленную Фрэнком по-немецки, – «Что делать в случае пожара». Текст стал классическим. Один немец из охраны цитировал его за столом во время рождественских праздников. Однажды Фрэнк это увидел и сказал: «Хорошо, что эта немчура понимает недостатки собственного языка и смеется над ними». А я ему поддакнул: «Верно, Фрэнк, и интонации у него твои, ты заметил?» – «Я бы не сказал», – признался он. Думаю, Фрэнк так и не понял шутки.
– Брет сказал, что генеральный назвал тебя кандидатом в берлинский Центр.
– Ты часто виделась с Бретом, пока меня не было?
– Не начинай снова никчемный разговор, дорогой. Нет никаких оснований трепаться о каких-то отношениях между мною и Бретом Ранселером.
– Мне об этом никто не говорил, – признался я. – Я имею в виду, по работе.
– Ты бы за это взялся?
– А тебе хотелось бы снова поехать туда?
– Я на все согласна, Бернард, лишь бы ты опять чувствовал себя счастливым.
– В общем, я и так счастлив.
– Не слишком заметно. Я о тебе беспокоюсь. Ну, ответь, ты бы хотел поехать в Берлин?
– Зависит от обстоятельств, – осторожно ответил я. – Если в Лондоне хотят, чтобы я принял такую захудалую организацию и работал в прежнем их духе, то я ни за что не соглашусь. Если же они позволят перестроить ее на современный лад, соответствующий требованиям двадцатого столетия… тогда это будет дело, каким стоит заняться.
– Я очень легко могу себе представить, дорогой, как ты высказываешь все это генеральному такими вот словами. Но удивляюсь, как ты не можешь понять своей мудрой головой, что Фрэнк, Дики, Брет и сам генеральный убеждены в том, что они на зависть всему миру руководят идеальной организацией. И не надейся, что они с восторженным энтузиазмом воспримут предложение привести ее в соответствие с требованиями двадцатого столетия.
– Постараюсь это запомнить, – пообещал я.
– Ну вот, ты уже сердишься.
– Только потому, что ты права, – сказал я. – Во всяком случае, вряд ли стоит обсуждать, что я должен ответить, если они предложат мне место Фрэнка. Насколько я понимаю, они этого никогда не сделают.
– Посмотрим, – сказала Фиона. – А ты не заметил, что мы проехали дом? Бернард! Куда тебя к чертям несет?
– Там стояла машина… и в ней двое. Напротив входа в наш дом.
– О, Бернард… В самом деле.
– Сейчас я объеду квартал кругом, чтобы проверить, нет ли засады. Потом вернусь пешком.
– Ты не преувеличиваешь? Может, просто влюбленная парочка.
– Я много лет подряд серьезно отношусь к самым разным вещам, – ответил я. – Возможно, поэтому со мной трудно. Зато, моя дорогая, я остался жив. И это мне очень нравится.
Улицы опустели, прохожие не появлялись. В припаркованных повсюду машинах тоже никого. Я остановил автомобиль.
– Мне потребуется минут пять. Поезжай по улице и сворачивай прямо в наш въезд как ни в чем не бывало.
Фиона забеспокоилась.
– Ради Бога, Бернард. Будь осторожен.
– Со мной все будет в порядке, – заверил я ее, открывая дверцу. – Такими способами я зарабатываю себе на жизнь.
Я достал из пиджака пистолет и переложил в карман плаща.
– Ты вооружен? – с тревогой в голосе спросила Фиона. – Зачем тебе пистолет?
– У нас новые инструкции, – ответил я. – Любой сотрудник, постоянно имеющий при себе секретные документы, должен носить оружие. Это почти что игра.
– Ненавижу все эти пистолеты, – сказала она.
– Пять минут.
Она высунулась и схватила меня за руку.
– Между мной и Бретом ничего нет, – заверила она. – Я ни с кем не встречаюсь, дорогой. Клянусь тебе. Ты мой единственный!
– Ты говоришь так только потому, что у меня пистолет, – пошутил я.
Дурацкая шутка, но Фиона широко улыбнулась в ответ, затем пересела за руль.
Морозило, снежинки кружились в воздухе, хлестали в лицо и начали покрывать землю.
Я свернул на Дюк-стрит, где мы жили, и пошел по ней с севера на юг. Я намеревался подойти к машине сзади. Так безопаснее. Ведь поворачиваться на сиденье в кабине чертовски неудобно. Стоявшая возле дома чужая машина не была из служебного гаража нашего департамента. Старая «лянча»-купе с антенной радиотелефона на крыше. Не замечалось признаков того, что сидевшие в ней готовы быстро уехать в случае необходимости.
Водитель, по-видимому, поглядывал в зеркало заднего вида. Как только я приблизился, дверца распахнулась, и из нее вышел человек в черной кожаной куртке с застежкой «молнией» впереди, ему было примерно лет тридцать. На голове нелепо торчала ярко расшитая перуанская шляпа из тех, что продают на высокогорных курортах. Я успокоился. Для группы захвата КГБ слишком приметен.
Он
