что вы, Ватсон. У вас что ни рассказ, смертей кот наплакал, словно ваш злодей – тугодум или стесняется.
– Что же, вам нужны реки крови?
– Не мне, Ватсон! Читателю!
– Но читатель вроде бы не жалуется.
– Потому что пока никто не открыл ему глаза на безграничные возможности жанра. Берите пример с моих девиц. У них ни один клочок свободного пространства не пропадает зря. Если это дом, то в каждой комнате по покойнику, а не вместившиеся вываливаются через окна на лужайку. Если яхта миллионера, то этот парусный катафалк едва держится на плаву, потому что трупами заполнен трюм, завалена палуба и завешены мачты. То же касается героев. Ни минуты безделья – вот их девиз. Если это судья Высокого Суда, то он не угомонится, пока не очистит от людей целый остров, а потом, не найдя больше никого живого там, в отчаянии укокошит себя, так руки чешутся совершить насилие. Если ему понадобится, он умрет, а потом оживет – то ли его не добили толком, то ли он передумал умирать или притворился, не важно. Главное, он занят делом. Его сообщник тоже не отстает. Если судья настолько его запутал, что остается только свалиться со скалы в море, он не будет дожидаться, когда рассветет, а встанет пораньше, доберется до скалы и исполнит задуманное. И это относится ко всем их героям. Если не получается одному перебить всех, тогда все набрасываются на одного. Где угодно, хоть в вагоне поезда, толпятся, выстраиваются в очередь и тычут, тычут в истерзанное тело чем попало, хоть вилкой. Они могут все! Говорить чужими голосами, принимать чужой облик, подделывать почерк и походку. Их возможности и энергия безграничны. На их фоне ваши сдержанные персонажи безнадежно устарели. Раскрепоститесь, наконец! Кровожадность и маниакальная изобретательность – вот залог успеха!
Поскольку я смотрел на Холмса все еще довольно закрепощенно, ему пришел на ум еще один пример:
– Вот вы додумались бы совершать убийства под детскую считалочку?
– Под считалочку? – удивился я. – Но я не помню ни одной считалочки…
– Не важно. Допустим, помните. Додумались бы?
– А что, обязательно убивать? – уточнил я. – Просто, если бы я помнил, и если б мне вдруг захотелось ее пропеть… она что, без крови не актуальна?
– Это по-вашему. А у них, пожалуйста!
– И что есть такая считалочка?
– Выходит, есть.
– У детей, впавших в кровожадность?
– У убийцы, впавшего в детство. Видите, как мы с вами отстали от жизни.
Мне пришлось признать, что, если так, то да, отставание имеется, но вслух я ничего не сказал.
– Пора наверстывать упущенное, – не отставал Холмс. – Как можно скорее.
Я заявил, что ни за что не возьмусь наверстывать, пока не увижу такую считалочку собственными глазами. Хотя бы в качестве источника вдохновения. На самом деле я надеялся, что Холмс шутит, но он принес довольно толстую рукопись, исчерканную каракулями, крупными, как в тетрадях первоклашек, что видимо и поспособствовало бумажному объему произведения. На обложке тем же корявым почерком были выведены имена «Агата» и «Кристина», разделенные запятой. Над перечеркнутым неприличным заголовком рукой Холмса был написан новый: «И всех накрыло». Холмс пояснил, что, поскольку с названием девиц повесть не опубликуют, он предложил им свое, вполне пристойное, а заодно порекомендовал наполовину укоротить хвост траурной процессии, уверяя, что десятка жертв будет вполне достаточно.
Нужное место отыскалось быстро, так как леденящая душу считалочка вдобавок ко всему была написана красными чернилами (а может, и кровью, я уже был готов поверить и в это). Текст считалочки был испещрен правками Холмса, и все они касались того самого грязного словечка, которое я лишний раз постесняюсь упоминать. Холмс подобрал ругательству удачную замену, благодаря чему свободные рабы превратились в очень загорелых людей. С учетом редактуры Холмса поэтическое произведение выглядело следующим образом:
Две дюжины британцев
с тропическим загаром
приехали на остров
он стал для них кошмаром.
Две дюжины наивных
те самые, с загаром
попались на приманку
билеты дались даром.
Бесплатный въезд, рекламный ход
глупцы на остров рвались
цена ж за выезд такова,
что все там и остались!
Один из тех несчастных…
С тропическим загаром,
Представьте, за обедом…
Не справился с омаром!
Еще один приезжий,
такой же загорелый,
Зачем-то взял топор,
хотя был неумелый,
Колоть дрова – искусство!
Не можешь – не берись!
Неловкое движенье,
и дух унесся ввысь!
Другой полез купаться.
Зачем дразнить акул?!
Давайте без подробностей!
Запишем – утонул!
Пчелиный яд считается
Полезным, но у нас
Отдельная история:
Укус пришелся в глаз!
У одной строфы вдруг без предупреждения поменялся размер. Он усложнился, как и мысль, которую авторы пытались донести
Потери продолжаются. В не лучшем настроении
Остатки популяции в зверинец собрались,
Медведь сидел не запертый (к тому же недокормленный).
Теперь у косолапого еды хоть завались!
Читать эту бесконечную череду вариантов умерщвления несчастного человеческого организма, большая часть из которых представляла собой растянутое с садистским наслаждением истязание плоти, мне как-то расхотелось. Действительно, Холмс прав, такой изобретательности позавидовал бы не только скромный писатель. Жертвы инквизиции должны быть благодарны Торквемаде, что его воображение оказалось столь убогим. Дабы узнать, чем же все-таки закончилось дело, я заглянул в конец. Там все происходило в том же духе.
Последний наш герой…
С тропическим загаром.
На пляже прикорнул.
И дуба дал с ударом!
– Ну, как вам? – Холмс смотрел на меня торжествующе. – Признайтесь, что это новое слово в литературе! И какое яркое!
Поскольку критику, даже осторожную, в качестве ответа такая реплика не подразумевала, я нехотя отозвался, что да, в этом есть нечто… некое веяние… что-то вроде свежего воздуха, во всяком случае в моем детстве таких считалочек определенно не было. А заодно поинтересовался, что означает последняя строка. Действительно, что это за дуб среди пляжного песка и кому он был передан героем, если герой этот, как следовало из стиха, был последним обитателем необитаемого острова?
– Ну, я так понимаю, имеется в виду солнечный удар.
На вопрос, причем тут дерево, Холмс объяснил, что девицы подсмотрели это выражение у одного толстого писателя.
– Что за толстый писатель? – спросил я, недоумевая, отчего это вдруг комплекция автора удостоилась особого упоминания. – Насколько мне известно, Холмс, в литературе вес приобретается не настолько прямым образом.
– Безусловно, вам виднее, Ватсон. Литература, как вы знаете, не мой конек, но, если я не путаю, он из русских. И, опять же, если я не путаю, довольно известный. Толстяк Лео. Возможно даже, вы о нем слышали, хоть краем уха.
– Еще бы, – хмыкнул я. – Во всем свете, должно быть, только вы, Холмс, не слышали о нем. Непонятно только, зачем вы перевели его фамилию на английский.
– Разве это фамилия? – отозвался с недоверием Холмс.
– Что же это, по-вашему?
– Я думал, псевдоним. Вернее, прозвище.
– С какой стати?
– Ну…, – впервые немного смутился Холмс, – я слышал, что у него были очень толстые книги. И поэтому его так прозвали.
– И что, ваши приятельницы их читали? – спросил я, решив не уточнять, не от них ли он услышал то, чем только что огорошил меня. Помимо желания, я начал проникаться к девицам не то уважением, не то сочувствием. – Тренировали волю?
– Они стали жертвами гуманности своего отца. Он считал варварством рукоприкладство и за всякую провинность наказывал их обязательным прочтением какого-нибудь весьма объемного произведения. Он выбирал самую увесистую книгу, и это всегда оказывалась книга о том, как Наполеон воевал с Россией. Вдвоем его дочери снимали ее с полки и дотаскивали до стола. Так со временем они приобщились к русской классике.
– То есть полюбили?
– То есть возненавидели.
– Ясно, – вздохнул я. – Так это, значит, русская классика привила им кровожадность? Непонятно только, зачем браться за такие сложные книги в нежном возрасте. Вы хоть знаете, Холмс, какие всеобъемлющие проблемы там затронуты?! Неудивительно, что ваши
