Ознакомительная версия. Доступно 12 страниц из 77
Триста девяносто секунд спустя он отвесил залу поклон, и впервые в истории Холленбекской неполной средней школы показанный на выпускном вечере спектаклик завершился искреннейшей овацией. Тяжело дышавший Хезус Хулио смотрел в зал и улыбался — всем сразу и никому в частности.
— Мы здесь! — кричала, маша руками, Мама.
— Здесь! — кричала вскочившая на свой стул Глория.
Хезус Хулио не заметил их или притворился, что не заметил. Домой он в тот вечер вернулся счастливым, с исписанным поздравлениями школьным ежегодником («Вот уж не думал, что ты способен на такое», — написал его учитель математики). Мама испекла торт с надписью PARA EL MEJOR ACTOR[73].
Есть он не стал. И сразу лег спать, оставив мать и Глорию управляться с тортом, — они съели десятую его часть, а остальное выбросили. Мама обиделась, но все же считала, как и Глория, что ей повезло: ночь получилась пусть и не радостной, но хотя бы спокойной — и на том спасибо.
В следующие несколько лет Хезус Хулио продолжал скатываться по наклонной плоскости, понемногу убивая надежды сестры и матери на его новообретенную взрослость. Отношения с руководством школы, с ее секретаршами, тренером, медицинской сестрой у него складывались плохие, если складывались вообще. Всем хотелось выставить его на улицу — всем, кроме мистера Фабиана, преподавателя театрального дела, который на первом году учебы Хезуса Хулио в полной средней школе — под конец осеннего семестра — натравил его, можно сказать, в роли Шейлока на ничего подобного не ожидавшую школьную публику.
Вы нас учите гнусности; я ее исполню.
Уж поверьте, что я превзойду своих учителей![74]
Когда он стоял перед судом Венеции, уже попав в юридическую западню, которую сам же и расставил, то не плакал, не унижался. Он сохранял совершенное по тону негодование первых трех актов, почти не скрываемую жажду крови, начавшую к этому времени пробуждать в зрителе странное сострадание. Он говорил: «Вы можете ненавидеть меня, но посмотрите, во что обращает вас ненависть». Наблюдая за братом, Глория стыдилась себя и знала, что и все остальные зрители испытывают точь-в-точь такое же чувство.
Игра Хезуса Хулио была достаточно хороша для того, чтобы его не выгнали из школы за неуспеваемость. Требование посещать летние занятия он проигнорировал, и мистеру Фабиану пришлось умолять начальство, чтобы оно перевело Хезуса Хулио в следующий класс.
На втором году учебы он сыграл в «Ромео и Джульетте», значительно упрочив свою репутацию, а поставленная в следующей четверти «Антигона» сделала ее железобетонной. Этот спектакль стал причиной встречи заместителя директора школы с матерью Глории, — тот предложил перевести ее сына из обычного класса в актерский.
На что Мама ответила: «Вы с ума сошли».
После смерти Хезуса Хулио она винила себя за то, что не согласилась на это предложение. Однако Глория понимала: Мама просто-напросто отыскала еще один повод для ненависти к себе. Ее брату был предначертан именно такой безобразный конец. И актерский класс его не предотвратил бы — возможно, даже не смог бы отсрочить.
Тем не менее для Глории осталось загадкой и другое: почему брат, если он был обречен пустить свой талант псу под хвост, отдавал ему столько сил и времени?
И почему ей не достались хотя бы крохи этого таланта? Вруньей она была никудышной, всегда. Однако до настоящего времени это никаких затруднений для нее не создавало.
А теперь она пыталась разыгрывать спокойствие, но безуспешно.
— С кем ты разговаривал в уборной? — спросила она у Карлоса.
— Что?
— На заправке, — пояснила она. — Я слышала сквозь стену твой голос.
Карлос покривился — совсем как утром, когда она его сфотографировала.
— Слышала, — повторил он.
Глория торопливо прибавила:
— Я не разобрала, что ты говорил, — только голос расслышала.
— Я разговаривал с моим боссом.
Машина снова шла по дороге, ведущей с севера на юг, к Агуас-Вивас, и уже миновала поворот к кладбищу и миражам.
«Он выглядел совсем как мужчина в вашей машине».
Это вовсе не означало, что Карлос и был тем, вторым. Мало ли существует похожих один на другого людей. Тот же мальчик с заправки — почти точная копия его брата. Вторым мог быть любой мексиканец средних лет. Для семилетнего мальчишки они, вероятно, все на одно лицо.
«Теперь спросите вы».
Только не для этого. У этого мальчика память — что тюрьма особого режима.
И если он прав, — а Глория не могла отделаться от мысли, что он прав, — значит, Карлос встречался с отцом. А в сложившуюся у нее картину это никак не укладывалось.
«Надеюсь, он умер. Меня его смерть нисколько не огорчила бы. Я ее даже отпраздновал бы».
Ей требовалось время, чтобы все обдумать. И она предложила вернуться в мотель, провести там еще одну ночь.
— Сейчас? — сказал Карлос. — Это как-то…
Ладонь Глории соскользнула к его ширинке:
— Мне правда очень хочется.
НА СЕЙ РАЗ ТЕЛО ЕГО было не таким услужливым, а на лице Карлоса застыло отсутствующее выражение, от которого в ней что-то заклинивало. Да и целовал он Глорию так, точно пытался отыскать на ее губах привкус лжи.
Похоже, все это обернется большой ошибкой, думала она. Думала достаточно долго для того, чтобы ощутить внезапный толчок наслаждения.
Однако ее инстинкты наслаждению воспротивились. Он берет меня, думала Глория, а мне страшно.
Так она и продолжала словно раскачиваться на доске, даже и близко не подлетая к оргазму, пока наконец ягодицы Карлоса не начали судорожно сокращаться и он не попросил ее кончить с ним вместе. Глория закрыла глаза и изобразила все положенное — довольно убедительно, ей и себя почти удалось обмануть.
Карлос скатился с нее.
— Еще парочка таких приключений, и мне, пожалуй, захочется вернуться с тобой в Лос-Анджелес. — Он повернулся на бок: — Ты есть не хочешь?
— Спать хочу.
— Неужели совсем не проголодалась?
— Мне бы подремать.
Карлос, крякнув, вскочил на ноги. Почесал плечи, выпятил грудь и издал удовлетворенное брррммхххммм.
— Я пойду душ приму. А потом можно будет и поесть. Годится?
Глория промурлыкала нечто утвердительное. Спать ей действительно хотелось, и, пока он собирал одежду, полотенце, шампунь, ключ от номера, она покусывала язык, чтобы отогнать дремоту. Но вот Карлос сказал: «Скоро вернусь» — и мягко прикрыл за собой дверь.
Глория досчитала до тридцати и полезла в его рюкзак, не совсем понимая, что ищет, — пока не увидела сотовый. Она давила на кнопки, и собственные пальцы казались ей огромными. Сначала на экране появилось вызванное ею по ошибке меню игр, затем наконец список произведенных вызовов.
Глория нажала на кнопку повторного набора последнего номера. Два гудка, затем:
— Виепо.
Голос она узнала, но ей требовалось не одно слово, немного больше. И она подождала продолжения.
– ¿Hay alguien alli?[75] Она прервала вызов.
Голос принадлежал Фахардо.
Глория запихала телефон обратно в рюкзак и при этом больно ударилась запястьем о что-то твердое. Она сунула руку под стопку трусов, под три пары свернутых в шарики носков. Да вот оно: пистолет.
У Карлоса был пистолет.
В его рюкзаке.
Она лежала под ним на кровати, а в рюкзаке, на полу, футах в пяти от нее, был спрятан пистолет.
Он сказал ей: «Мы же приехали сюда без оружия».
Но…
У него был пистолет.
Первая мысль: вернуть его в рюкзак. Она словно открыла секрет до того мерзкий, что даже прикосновенность к нему унижала ее.
Если ты вернешь пистолет в рюкзак, подумала она, пистолет у него так-таки и будет. Ну хорошо, тогда разряди его.
А как? Она не знала. Она вообще ничего в пистолетах не смыслила. Этот, похоже, из новых, не револьвер, что-то другое. Автоматический. Или полуавтоматический? Рычажок сбоку — предохранитель, наверное. Как из него обойму-то вынуть?
Ты не знаешь даже, заряжен ли он.
Надо было Реджи послушаться. «Всего один урок, чтобы ты понимала, как им пользоваться; это каждый знать должен, и особенно женщина». А она находила оружие отвратительным, считала, что свободную продажу его следует отменить. И сейчас словно слышала Реджи, произносящего: «Говорил же я тебе, Гиги, говорил, мать твою».
Направив дуло в сторону от себя, Глория осмотрела рукоятку. Она была почти уверена: если пистолет не заряжен, рукоятка у него пустая. А эта нет. Значит, заряжен. Вопрос только в том, осталось ли что-нибудь в обойме.
Глория взвесила пистолет на ладони. Довольно тяжелый, похоже, хоть несколько патронов в нем да осталось. Или пистолеты и сами по себе тяжелы? Сколько весит пуля? И сколько их в обойме? Если в каждой весу две унции, а в обойме их дюжина, получается фунт с половиной. Весит он столько? Нет. Столько не весит. Гораздо меньше. А четверть унции, десять зарядов?
Ознакомительная версия. Доступно 12 страниц из 77
