Ознакомительная версия. Доступно 12 страниц из 77
— Херня, — ответила она.
— Да нет же… я ничего не планировал наперед…
— Ляг на место.
— Я и лежу.
— И не делай этого больше, иначе я выстрелю, клянусь тебе, выстрелю.
— Я не могу рассказывать, лежа на полу.
— Ты уж постарайся.
— Не могу. Прошу тебя. Я стараюсь.
— Старайся старательнее.
Молчание.
— Он приехал, встретился со мной и попросил прощения. Хотел, чтобы я простил его. Первое, что он сказал: «Пожалуйста, прости меня». Не «здравствуй». Не «рад тебя видеть». Отпущение грехов, вот все, что ему требовалось. В готовом виде, как в ресторанчике быстрого питания.
Что он хотел услышать? «Тут нет твоей вины, ты не хотел ничего дурного»? Но вина-то была. Во всем виноват только он. Он насрал на мою жизнь и сбежал, чтобы заняться своей.
Я и теперь не был для него человеком. Только средством достижения душевного покоя.
Даже если бы он произнес это так, что я понял бы — ему плохо, я все равно не смог бы мгновенно сбросить со счетов сорок лет. Однако он повел себя как последний мерзавец. Я мог бы убить его тогда. И был бы прав.
Но я не убил. Я сказал: «Может, и прощу, всему свое время».
Мы поехали на место аварии. Вышли из машины и целый час проторчали у края дороги. Жара была адская. Я едва выдерживал ее. Но он стоял неподвижно. Не заплакал, не произнес ни слова. Просто смотрел в землю, словно ждал, что она разверзнется и заговорит с ним.
Но в конце концов все же сказал: «Я решил начать жизнь заново. Встать на то место, где стоял тогда, но на этот раз повернуться в правильную сторону — не сбежать от тебя, а прийти к тебе и спасти. Я снова уеду отсюда, но теперь уже с тобой».
Карлос фыркнул:
— Как будто это так просто. Мне захотелось криком кричать. Детская наивность. Ты можешь представить себе такой нарциссизм?
— Нет, — ответила Глория, — не могу.
— Выходит, ты его толком не знала. Потому что на самом деле вот таким человеком он и был. И если ты думаешь, что разобралась в нем, то обманываешь себя. Ты знала лишь ту версию отца, которая показывала его в лестном свете. — Карлос приподнялся, опершись на локти. — А меня из этой версии вычеркнули.
Глория молчала.
— И нечего меня лжецом называть.
— Я тебе не верю, — сказала она. — Но и не не верю. Продолжай, рассказывай. О том, что произошло после того, как вы постояли у края дороги.
— Мы отправились к могиле моей матери. — Карлос покачал головой. — Ему требовалось, чтобы и она тоже его простила. Он упал на могилу, рыдал, бил себя по голове кулаками, кричал: «Прости, прости, прости». Выглядело это так, точно он ее насиловал. Отвратительно. Я сказал, чтобы он слез с нее. Он ответил: «Нет, пока она меня не простит». Я сказал: «Она мертва и прощать не может». Но он заспорил со мной, имел наглость заспорить. «Она простила бы. Она любила меня. И я ее любил».
Если он любил ее — если любил меня, — так почему же тогда бросил нас там? Дерьмовый трепач, вот кто он был. Я ему так и сказал. И в ту минуту я тоже мог бы убить его.
В интонациях Карлоса проступало что-то непонятное.
— Но и тогда не убил. Просто схватил и бросил на землю. И сказал: «Если тебе нужно прощение, поживи немного в грязи, в которой сорок лет прожил я. Хочешь поближе узнать твою семью — опустись на самое дно».
Карлос сел.
— Он заплакал. Сказал: «Я плохой человек. Ужасный. Ужасный я человек». «Да, — ответил я, — такой ты и есть». «Я заслуживаю смерти». С этим я спорить не стал. Он зарыдал. Жалкое было зрелище. Я сказал ему: встань. Ты бросил меня. Плевать я хотел на твои рыдания. Рыдай хоть круглые сутки, ни мне, ни ей от этого все равно легче не станет.
Я пошел к машине и услышал у себя за спиной выстрел.
Сначала я подумал, что он стрелял в меня. Но нет, пистолет он держал дулом вверх. Он направился ко мне, держа пистолет наотлет. Подошел вплотную…
Карлос говорил все это, медленно поднимаясь на четвереньки.
— …и вложил пистолет в мою руку. А затем поднял ее вместе с пистолетом к своей голове, теперь и я держал пистолет, и он держал пистолет, и наши пальцы лежали на спусковом крючке.
Медленно подвигаясь вперед:
— Ты понимаешь? Он положил мой палец на крючок. И нажал на него. Прострелил себе голову моими руками. Вернее, моим пальцем. Я не стрелял в него. Не по моей это части. Он хотел, чтобы я сделал это, поскольку решил, что тогда ему будет дано прощение. Каким был, таким и остался, думал только о себе; ему и в голову не пришло, как все будет выглядеть со стороны. Да так, точно это я сделал. Потому я и вынужден был подкупить Teniente. А потом мы подкупили доктора. Чтобы замять эту историю. Из-за того, что он сделал. Он хотел только одного — получить прощение — и снова насрал на меня. Мне пришлось все замять, Глория, из-за того, как оно выглядело. Все выглядело так, будто убил его я, но я не убивал. Я не делал этого, Глория. Понимаешь? Посмотри на меня, Глория. Я не убивал. Глория? Посмотри на меня. Посмотри мне в глаза. Я говорю правду. Я не убивал. Я никогда бы не сделал это, я не такой. Посмотри на меня. Посмотри мне в глаза. Посмотри.
И Карлос бросился к ней, к пистолету.
Первая пуля пробила ему плечо. Глория вскочила, лягнула его по ноге, но Карлос бросил ее, забрызгав кровью, назад на кровать, и она забилась, взметая простыни, пытаясь лягнуть его, нависшего над нею, еще раз. Карлос сорвал ее с кровати, тело Глории сползло по его телу вниз, дуло пистолета уперлось в его надключичную ямку, и Глория выстрелила, и выстрелила еще раз, и он подавился темной кровью, ударившей из дыры в его шее, и рухнул на пол, непроизвольно подергиваясь, как животное.
Будь он не таким мускулистым, Глория, может, и попыталась бы выволочь его труп в коридор, спустить по лестнице и погрузить в багажник «доджа». Однако габариты Карлоса — и ее здравый смысл — воспрепятствовали этому Труп придется оставить здесь в любом случае, и потому она старалась думать, исходя из этой реальности, сосредоточиться на своих действиях, а не на их объяснениях.
Даже на то, чтобы закатить труп Карлоса под кровать, ушло несколько минут. Голова его держалась на честном слове; стоило Глории протянуть к ней руку, как ее пальцы протестующе поджимались: не станем мы это трогать, нет-нет-нет. И кровь из него все еще текла. Глория и не думала, что в одном-единственном теле может содержаться столько крови. Кровь забрызгала стены и потолок, разрисовав их неистовыми, способными ошеломить кого угодно линиями; облила Глорию и впиталась в ковер. Оставалось надеяться, что кровь не просочится и сквозь межэтажное перекрытие и не начнет капать внизу с потолка.
А когда она затолкала труп под кровать, пришлось еще сгибать ему ноги, чтобы те не торчали наружу.
Потом она пошла в ванную, промыла под струей горячей воды скомканную наволочку. Потом почистила, использовав остатки шампуня, стены — скребла их, пока полосы и пятна не стали неотличимыми от табачной копоти и бог весть какой еще грязюки. Она достаточно часто смотрела программу «Суд-ТВ», чтобы знать: устранить все следы ДНК до последнего ей не удастся и самая лучшая для нее стратегия — убраться отсюда как можно скорее. С ковром Глория возиться не стала, только прошлась губкой по самым мокрым пятнам. И собрала…
Куски мяса.
Ее едва не вырвало. Как их ни назови, никакое другое имя не закамуфлирует осязаемого кошмара этих ошметков — теплых, опаленных, разодранных, как не должна раздираться никакая из человеческих тканей.
Каково оно, точное слово?
Требушина.
Мама готовила блюдо из жареной печени; от его-то остатков Глория сейчас ковер и очищала. Не от сосудов, сухожилий и жира — какой еще жир? откуда жир? разве у него был жир? — однако вот он, желтоватый, подгорелый, мягкий, как расплывшаяся в лужицу свеча, — но от упавших на ковер кусочков экзотического блюда, и ничего в них тошнотворного нет, ничего, с тобой все в порядке, ты вытерпела «склеп», вытерпела клинику, вытерпела годы Маминого недержания, вытерпишь и это, — о нет, нет, ни в коем случае.
Глория перегнулась через подоконник и блеванула, едва промазав мимо капота своей машины. Надо бы утереть губы, но здесь все грязное, в том числе и кожа ее, и одежда, а значит, терпи и кислый вкус под языком, и жжение в горле. Она запихала постельное белье в пластиковый пакет, завязала его и поставила у изножья кровати.
А затем пошла в свой номер, чтобы взять полотенце, чистую одежду, мыло. Покрывавшая ее кровь уже подсохла и осыпалась с кожи мелкими хлопьями, подобием красной перхоти.
Что, если они привлекут чье-то внимание? — подумала Глория.
А разве выстрелы не должны были привлечь внимание?
Оно, конечно, выяснять, что здесь происходит, никто не прибежал, однако рассчитывать на всеобщую воздержанность подобного рода ей не стоит.
Ознакомительная версия. Доступно 12 страниц из 77
