с открытой дверью. Он смотрел на свой телефон, который держал в левой руке, в правой он держал сигарету. Он кинул короткий взгляд на тех, кто нес тело к рифу, а в нашу сторону даже не посмотрел. Он руководил утилизацией тела и больше походил на человека, стоящего в очереди в банк. Это много чего говорило о том, какими неприкосновенными считали себя Папалоте и его люди в Ла-Перле. А еще это свидетельствовало о том, что сюда не ступала нога ни одного полицейского, а уж тем более после урагана.
– И какой план?
Я повернулся спиной к Раулю, потому что если бы мы оба глазели на него, то это стопроцентно давало ему основания заподозрить что-то неладное.
– Я подберусь к нему с другой стороны машины, – сказал Бимбо. – Подойдем к нему с разных сторон. Это облегчит нашу задачу, если… ну, ты понимаешь, если что-то пойдет не по плану. Я буду делать вид, что говорю по телефону, и заведу с ним разговор. А ты подойдешь к нему с этой стороны. Скажи мне «привет», чтобы дело не выглядело так, будто ты подбираешься к нему. Я не сомневаюсь, он будет более чем рад всадить пулю тебе в голову, если почувствует западню. Черт побери, у него хватит ребят, чтобы без промедлений отнести тебя на риф.
Бимбо улыбнулся и повернул голову, словно переосмысливал свою шутку. Мысль о том, что Рауль пускает пулю в мой череп, ощущалась как обещание, и Бимбо был прав, когда говорил, что мужики из пикапа вполне могут убрать меня куда подальше… что уж они там понимают под этим словом – «подальше». Я представил себя на рифе с дырами в тех местах, где прежде были глаза, как у Хавьера, представил, как из моих глазниц вылезают маленькие крабики.
– Когда ты будешь достаточно близко, я отмочу какую-нибудь шутку или сделаю что-нибудь в этом роде, – сказал Бимбо. Изображение моего безглазого лица улетучилось. – Когда он посмотрит в мою сторону, ты его уложишь. Нам повезло, что он припарковался так близко к этому гребаному фургону.
«Ты его уложишь». Всего-то и делов. Блядь! «Ты его уложишь» – это из тех слов, которые легче произнести, чем воплотить в жизнь. Я представил, что нахожусь в спортивном зале. Моя осанка не производила особого впечатления, но невысокая, мощная фигура словно была создана для жима лежа. Это была одна из причин, по которой я оставил баскетбол и занялся поднятием тяжестей. Для этой цели я был сложен лучше, чем для баскетбола. По крайней мере, это утешение было не столь болезненным для моего самолюбия.
Я вообразил, как подхожу к Раулю, распрямляя руку, чтобы мое тело подражало движениям жима лежа. Если мне в хороший день удавалось поднять 315 фунтов хотя бы пару раз, то, возможно, у меня в груди, плечах и трицепсах хватит силы уложить человека в нокаут с одного удара. А мое запястье и локоть выдержат такой удар. У меня немалый опыт крушения стен кувалдой на работе. Мне это по силам.
– Mira, dile a ese hijo de la gran puta que me llame [102], – сказал Бимбо. Я упустил его из вида, разглядывая пальмовое дерево и нанося воображаемый идеальный удар у себя в голове. Он шел в направлении пикапа, прижав телефон к уху. Я двинулся в том же направлении, не выпуская Рауля из поля зрения.
«Я не сомневаюсь, он будет более чем рад всадить пулю тебе в голову, если почувствует западню».
Я посмотрел в сторону береговой линии. У побережья Сан-Хуана Атлантический океан всегда злится на что-нибудь, словно после всего, что он видел на протяжении истории, он проникся ненавистью к людям и к самому себе. Четыре человека, казалось, сильно уменьшились в размерах. Они добрались до рифа. Я пропустил те места, где вода, вероятно, доходила им до шеи или, возможно, им пришлось немного плыть, если прилив был высок, но теперь они стояли, а вода доходила им до колен, их силуэты на фоне горизонта напомнили мне печальные кукольные шоу, в которых марионетки оказывались слишком тяжелыми для своих веревочек. Они стояли, согнувшись, и, видимо, распеленывали тело. Я понял, что никто из проезжающих вверх по улице Норсагарай не увидит, чем они заняты, потому что улица проходит таким образом, что риф с нее можно увидеть только после того, как ты проехал это место.
– Oye, hermano, tú sabes si hay algún negocito abierto por aquí pa’ uno darse una fría o algo… [103]
Бимбо спросил у Рауля, где здесь можно выпить холодного пива. Рауль оторвался от своего телефона и, прежде чем ответить, затянулся сигаретой. Выдувая дым из своего рта и носа, он показал рукой направление вверх по дороге и сказал:
– La Garita del Diablo. Cerveza fría, tragos con hielo y Medallas a peso. Lo que tú quieras, papi[104].
– Bimbo, cuéntame qué te dijeron[105], – спросил я, подойдя поближе.
Бимбо ответил, но я не разобрал его слов. Я шел в их сторону, и мой мозг мог сосредоточиться только на одном: на сокрушительном ударе. Я вообразил, что именно для таких ударов и натаскивают боксеров и бойцов смешанных единоборств, именно на них они надеются, пока их мозги полощутся в черепной коробке на ринге или в восьмиугольнике. Один нокаутирующий удар. Молитва в кулаке. Удачный выстрел.
«Я не сомневаюсь, он будет более чем рад всадить пулю тебе в голову, если почувствует западню».
Моя жизнь зависела от этого удара. Многое в жизни подобно этой ситуации. Один шанс и ничего больше. Я должен был сделать это.
Бимбо сказал что-то о нехватке льда. Рауль посмотрел на него и кивнул, экран его телефона освещал его лицо снизу. Я размахнулся. Нет, я не размахнулся. Я вообразил Хавьера на тротуаре, представил мучительную боль в его шее и глазах. Я представил крик, умерший в его рассеченном горле, крик, утонувший в крови моего братишки, я подумал о его семье, убитой горем. Я спрашивал себя, подумал ли он о них и о нас, может быть, пожалел, что нас не было рядом, не было для него. Кто-то убил его, а нас там не было, чтобы воздать должное убийце, не допустить, чтобы кровь Хавьера оставила его тело.
Я подумал о своей матери в луже крови.
Слезы просились мне на глаза. Мое сердце превратилось в горячий камень. Я вложил в свой кулак все свое горе до последней унции и нанес удар так, будто собирался пробить дыру в мире, которая
