руку к тому, что у меня больше никогда не было нормальной жизни, а теперь нет ни жены, ни детей, которые волновались бы, если б я не вернулся домой.
Я качаю головой и вздыхаю:
– Если подумать, то, наверное, нельзя столь буквально проецировать мой опыт на вас. Но с чего-то ведь надо начинать, правда?
Бишоп-Петерсен смотрит на меня покрасневшими глазами.
– Вы меня не отпустите, да? Ни через пятьдесят четыре часа, ни через шестьдесят, ни вообще когда-нибудь… Вы вообще не собираетесь меня отпускать, верно?
Я улыбаюсь.
– Я уже сказал, чего хочу: имя того, кто взял у меня интервью для «Берлинер рундшау».
– Но зачем? Ведь он был не единственным, кто о вас писал.
– Вы до сих пор не поняли, да? У него был шанс – шанс рассказать мою версию событий. И если б он это сделал, возможно, люди запомнили бы меня не как подозреваемого, а как парня Джули, который любил ее больше всего на свете. И который, несмотря на все дерьмо, через которое ему пришлось пройти после ее исчезновения, заслуживал хотя бы каплю счастья.
Бишоп-Петерсен вздрагивает, его взгляд почти машинально уходит вверх – туда, к потолку, в сторону спальни моей матери.
– Какие у меня гарантии, что вы сдержите слово и отпустите меня?
– Хм… – Делаю вид, что обдумываю вопрос. Тяну время: откидываюсь на спинку стула, скрещиваю руки и на секунду тоже поднимаю взгляд к потолку. А потом снова смотрю на него и спокойно отвечаю: – Никаких. Тут вы правы. Но поверьте моему опыту: в жизни вообще не бывает гарантий. Возьмите хотя бы меня и Джули. Я был уверен, что мы любим друг друга. Но если б это действительно было так, Джули не ушла бы. Она боролась бы за нас, несмотря ни на что. Так же, как боролся бы я… Ну да ладно. – Я пожимаю плечами, будто все это уже не имеет значения. – Выбор за вами, Макс. Хотите рискнуть – ваше право.
– Господин Вагнер… одумайтесь. Кто-нибудь начнет меня искать. Я не вернулся домой. Я не появился сегодня на работе…
Я киваю. Бишоп-Петерсен прав – кто-то должен его искать. Но чем больше я думаю об этом, тем страннее звучат его слова. Жена, двое детей… Телефон, который я вчера забрал у него, все еще лежит у меня в кармане. Он ни разу не зазвонил. Если у него действительно есть семья, почему никто не звонит? Почему никто не волнуется?
Редакция – ладно, допустим, коллеги привыкли, что он порой опаздывает или не приходит вовсе, потому что пописывает свои грязные статейки из дома…
– Как зовут вашу жену? – спрашиваю я с подозрением.
Бишоп-Петерсен открывает рот, но не произносит ни слова.
– Значит, врать вы умеете только на бумаге, – замечаю я с усмешкой. Тем не менее достаю его телефон и кладу на стол. – Позвоните в редакцию. Скажите, что работаете над статьей. Придумайте что-нибудь. И если у вас действительно кто-то есть… то позвоните ему. Хотя бы матери, если уж больше некому. Кому-то, кому не все равно, что вы пропали.
Он нерешительно тянется к телефону.
– Без глупостей, – добавляю я.
ЛИВ
Фил: Добро пожаловать на новый выпуск Two Crime – подкаста о настоящих преступлениях с…
Лив: Лив Келлер.
Фил: …и Филиппом Хендриксом. Сегодня у нас вторая часть выпуска о македонском журналисте Владо Танески. Но сперва мы хотели бы поблагодарить наших слушателей, которые тепло и с пониманием отнеслись к объяснению по выпуску о пропаже Джули Новак. Мы – вернее, Лив, которая всем рулит, – по-прежнему по уши в расследовании. Народ, поверьте: будет жарко! А теперь давайте вернемся к Владо Танески. Лив, можешь коротко напомнить, в чем суть?
Лив: Да, конечно, м-м… Останови меня, если я забуду что-то важное.
Фил: Само собой.
Лив: Отлично. Итак… В одном маленьком македонском городке за четыре года пропадают три женщины. Всем около шестидесяти, все работают уборщицами. Их тела находят только через несколько недель, а то и месяцев. Как выясняется, перед смертью всех женщин долго удерживали в плену, били, насиловали, а потом душили. Владо первым замечает, что дела похожи, и пишет об этом несколько статей – к большому неудовольствию местных властей, которые еще после первого убийства арестовали двоих мужчин и поспешили объявить дело закрытым. Владо начинает собственное расследование и становится народным героем – в отличие от полиции, которая ничего не делает.
Фил: Отлично! Спасибо, Лив. А помнишь, на чем мы остановились в прошлый раз?
Лив: Как такое забудешь? Ты закончил на дурацком клиффхэнгере – на том, что следующим пропадает сам Владо.
Фил: Мне кажется или ты уже выдвинула какую-то теорию?
Лив: Да, точно. Мне пришла в голову мысль, что полиция могла вывести Владо из игры. Он ведь постоянно подчеркивал, насколько плохо они ведут расследование. Но, конечно, у меня есть и другая версия.
Фил: Какая же?
Лив: А что, если Владо написал что-то, что напугало убийцу? Может, он почти вышел на него?
Фил: То есть ты думаешь, что убийца похитил Владо, испугавшись, что тот его раскроет?
Лив: Может, Владо уже написал статью, которая представляла для убийцы опасность… Может, речь о какой-то мелочи, которой он не придал значения, не понимая, насколько близко подобрался к разгадке?
Фил: Ого! Веришь или нет – но дело действительно в мелочи. В детали. И эта деталь – телефонный кабель.
Лив: Телефонный кабель?
Фил: Именно! В статье про третье – последнее – убийство Владо написал, что жертву задушили телефонным кабелем, который потом нашли вместе с телом. Но вот в чем загвоздка: эта информация нигде не разглашалась. Ни в прессе, ни в официальных сводках – вообще нигде. Публично сообщалось только, что жертвы были задушены. А значит…
Лив: Это мог знать только преступник!
Фил: Вот-вот.
Лив: Что?! Ты хочешь сказать, что Владо…
Фил: Был убийцей? Именно это полиция и попыталась выяснить. Помнишь, на телах нашли следы крови и ДНК одного и того же мужчины? Но было неизвестно, кому они принадлежат. Так вот, твоя первая теория оказалась верной: полиция и правда «вывела Владо из игры». Точнее – его арестовали как подозреваемого и сравнили его ДНК с той, что нашли на жертвах. И что ты думаешь? Совпадение!
Лив: Не может быть…
Фил: Еще как может! Результаты подтвердили сразу три независимых анализа. Кроме того, у Владо дома нашли женскую одежду, которую опознали родственники жертв. А теперь самое жуткое: наряды, в которых нашли тела, раньше принадлежали матери Владо.
Лив: То есть он держал женщин у себя
