поджарила белое филе. Мы поели немного, а часть оставили на завтра. Потом я устроилась под медвежьей шкурой, а Дамьен подложила мне под ноги камни, нагретые у костра. Той ночью я спала долго и крепко, но молока у меня так и не появилось.
– Его и не будет, если продолжишь суетиться. Тебе надо лежать, – наставляла Дамьен.
Весь следующий день я отдыхала, прижимая сына к груди, чтобы он не замерз. Мы подкрепились рыбой, а потом Дамьен преклонила колени у алтаря и стала молиться о нашем здравии и хорошей погоде. Смиренно опустив голову, она просила, чтобы Дева Мария помогла нам выжить. Та, как и всегда, глядела на нас с нежностью, но на следующее утро зарядил град.
Когда он закончился, я опять пошла на рыбалку. Скалы заледенели, но ветер как будто бы стал послабее, чем в предыдущие месяцы. Я рыбачила каждый день, а Дамьен с маленьким Огюстом, завернутым в медвежью шкуру, ждали меня в пещере. Мы никогда не клали малыша на холодные камни, опасаясь его застудить. Он всегда был на руках либо у меня, либо у моей няни.
Увы, несмотря на все наши хлопоты, сынок день ото дня становился все тише, а спал все дольше. Его карие глазки закрылись, и плакал он уже не требовательно, как в первые дни, а жалобно, а потом и вовсе затих. Казалось, он понял, что я не в силах его прокормить.
– Весна уже у порога, – говорила я, укачивая сына. – Снег тает, лед на море сходит. Через считаные недели мы сможем выйти из этой темной ямы и ты увидишь солнышко! – Тут мой малыш открыл глаза и внимательно на меня посмотрел. – Пожалуйста, – молила я шепотом. – Я ведь обещала. И для чего мне жить, если тебя не станет?
Я прижимала его к груди, согревала своим теплом, говорила с ним.
– У тебя папины глаза, – шептала я. – Ты такой же умный и наблюдательный.
Но малыш продолжал терять силы. Как‐то ночью у него вдруг остановилось дыхание, а тельце похолодело. Он умер прямо у меня на руках, точно птенец, выпавший из гнезда.
– Господи, помилуй, – пробормотала Дамьен и печально вздохнула. – Он ведь и правда был не жилец.
А я смотрела на свое дитя, гладила его тонкие пальчики и не могла поверить, что он погиб. Мальчик родился, чтобы жить и расти. Зачем же Господь его забрал? Зачем отнял мое чадо, смотревшее на мир так задумчиво и удивленно?
– Он был сущим ангелом, – продолжала Дамьен.
– Нет, – резко возразила я. – Он был человеком из плоти и крови, потому и мучился от голода.
Я взяла цистру Огюста и наступила на длинный гриф. Он тут же отломился. Потом я схватила топор и отделила переднюю часть инструмента от полукруглой спинки и положила в нее тело малыша, чтобы сын упокоился в отцовской цистре. Потом я открыла второй сундук и опустила туда ребенка. На крышку я насыпала побольше камней и, вооружившись аркебузой, весь день сторожила могилу от диких животных, а потом без сил вернулась в пещеру и уснула как убитая.
Больше я не ходила ни на рыбалку, ни на поиски дров. Только сидела у входа и смотрела, как падает с веток капе́ль.
– Тебе надо поесть, – твердила Дамьен, а я не видела в этом и капли смысла. – Ты сделала все, что могла, – убеждала она меня. – Это только к лучшему. Ну какая ребенку жизнь в столь суровых краях?
– Ничего не к лучшему, – с болью возразила я.
– Он теперь среди ангелов, – заверила меня няня. – И рядом со своим отцом.
Она думала меня утешить, но стало только больнее.
– Зачем же он тогда родился, если в раю ему лучше? Зачем? Отвечай! – накинулась я на нее в отчаянии.
Мне не хотелось ни есть, ни пить. Я не позволяла няне к себе притрагиваться, даже просто расчесывать мне волосы, как она всегда делала раньше.
Глава 30
Начались затяжные ливни. Под их напором высокие сугробы таяли, превращаясь в бурные ручейки. На острове начался самый настоящий потоп. Он добрался даже до нашего очага и загасил его, я же лишь безучастно наблюдала за разгулом стихии.
Через три дня ливни закончились. Все кругом сверкало и искрилось, а лучи солнца наконец потеплели, но для меня весна стала настоящей пыткой. С горечью смотрела я на тонкие, нежно-зеленые травинки, проклюнувшиеся из земли.
Дамьен взяла пучок сухих веток, служивший ей метелкой, и затеяла уборку в пещере. Она вымела грязь, вытрясла нашу перину, повесила ее на улице проветриться. Я же сидела в стороне и молчала, а в голове крутилось: зачем она суетится? Какой смысл? Я вышла из пещеры и отправилась на берег. У скал уже вовсю плескались волны, а от толстого ледяного щита, который прежде сковывал море, почти ничего не осталось.
Вечером, когда мы с няней устроились у огня, она предложила мне рыбу с похлебкой, но я отказалась.
– Эдак и с голоду умереть недолго, – проворчала няня, взывая к моему здравомыслию.
Я молчала.
– Вспомни-ка про Дидону, – продолжала Дамьен. Видимо, намекала, что губить себя из-за любви – большой грех.
Я отвернулась.
– Ладно, – продолжила няня чуть погодя, – если разговаривать не хочешь, может, почитаешь? – Она вынесла из темных недр нашей пещеры «Новый Завет» Огюста. – Вот это.
Я так разозлилась, что не смогла и дальше отмалчиваться.
– Не буду я читать о Боге, который меня оставил!
– Он тебя не оставил, – возразила моя старая няня. – Он все видит и знает!
– Раз так, чего ж не помогает? Почему Он не исцелил Огюста и не спас моего сына? Христос ведь уже творил такие чудеса.
– Неужели я ничему тебя так и не научила? – со вздохом спросила няня.
– Почему же. Научила красиво сидеть, слушать, украшать прическу жемчугом.
– Ты знаешь куда больше, – возразила няня. – Может, все‐таки почитаешь святые слова?
Сколько она меня ни упрашивала, я никак не соглашалась. Гнев разгорался во мне жарким пламенем, хотя весь вечер и последующий день я старалась его сдержать.
Няня заметила, что ее слова ожесточили меня, и замолчала совсем, запрятав печаль глубоко в сердце, и так отягощенном другими тревогами. А ночью я услышала, как она тихо всхлипывает.
Я повернулась к Дамьен. На лице у нее блестели слезы.
– Что случилось? – спросила я.
– Ничего.
– Чего же ты плачешь? – Она ничего не ответила, но мириться с ее молчанием я не собиралась и потому спросила еще раз: – В чем дело? Рассказывай.
– Мне очень жаль, что сама я читать не умею, – призналась Дамьен.
Ее горе потрясло меня. Меня,
