подхватила крошечную головку и руками помогла моему малышу поскорее появиться на свет.
– Это мальчик, – объявила она, вытирая пепельно-серое личико младенца куском ткани. Дамьен протерла ему глазки, после чего мой сын открыл рот и закричал. Он был совсем крошечный, но без единого телесного изъяна, и голос у него был сильный и звонкий. Он жалобно оплакивал свой приход в этот мрачный, жестокий мир, и его нетрудно было понять.
Няня перерезала пуповину швейными ножницами, потом отпорола ножом кусок медвежьей шкуры и запеленала в нее малыша. Я приложила сына к груди. По-прежнему трудно было поверить, что он живой.
Мое же состояние оставляло куда больше вопросов. Я вся дрожала, а еще, по словам Дамьен, нужно было дождаться, пока выйдет послед. Она села рядом и стала массировать мне живот, пока тело не исторгло наконец кровавую массу. Няня унесла ее на улицу и присыпала снегом.
Потом Дамьен как могла отмыла меня, не забыв поблагодарить Деву Марию за то, что помогла мне родить так быстро.
«Быстро?» – пронеслось у меня в голове, но я промолчала. Слова просто не могли описать моих страданий и радости, которую я испытала, когда сокрушительная боль вдруг стихла. Тяжесть, изнурявшая тело, ушла, а новорожденный теперь лежал у меня на руках.
Пальчики у него были тоненькие, будто ниточки, ушки – мягкие, глаза – темные и задумчивые. Казалось, он не понимает, где же оказался.
– У тебя, наверное, много вопросов… – начала я.
– У тебя жар, – всполошилась Дамьен, услышав, как я говорю с сыном. – Ты бредишь.
Но я продолжала:
– Так вот, я назову тебя Огюст в честь отца. Обещаю, я не дам тебе замерзнуть. – Я приложила сына к груди, вот только в ней не нашлось и капельки молока. Младенец громко заплакал, а я стала его укачивать в надежде успокоить, но это не помогало.
– Тебе надо поесть, – решила Дамьен и, собрав остатки овса, растопила снег и сварила кашу, которую я тут же с жадностью проглотила. Сама же Дамьен почти не притронулась к еде: она видела, как изголодалась я и как отчаянно требует пищи мой сын.
Увы, даже после трапезы молоко не появилось. Целых два дня мой бедный малыш отчаянно пытался высосать у меня из груди хоть что‐то, но я не могла его накормить: тело слишком устало и исхудало.
– Я не могу допустить его смерти, – сказала я няне на третий день.
– Будем молиться, – решила она.
– Нет, – отрезала я. – Пойду на охоту. – Я отдала няне сына, закуталась в плащ Огюста, взяла с собой нож и аркебузу.
– Не вздумай! Ты же столько крови потеряла. Она вон до сих пор идет. Нельзя тебе на улицу! – уговаривала меня Дамьен, но я ее не послушала.
Снег уже начал таять, и одежда быстро промокла. Тело мучительно болело, но я упрямо шла вперед, а голод – теперь уже не только мой – подгонял меня с удвоенной силой.
Сколько ни искала, я не нашла ни оленей, ни птиц. На берегу, где пернатые гнездились летом, было пусто. Море еще сковывал лед, но кое-где он растрескался, обточенный водой, и я решила порыбачить.
Я бросилась назад, к Дамьен. Мой сын уже уснул у нее на руках. Я не решилась к нему притронуться – слишком уж холодными были у меня пальцы, – но задержалась рядом, удостоверяясь, что он дышит. Потом достала удочку, леску, крючок и сеть. Задумалась, где взять наживку. У меня не было ни требухи, на которую часто ловил Огюст, ни червей, ни мальков, так что пришлось раскопать в снегу послед. Прихватив его с собой, я поспешила на берег, а там насадила на крючок несколько кровавых ошметков.
Затем влезла на одну из скал, высмотрела поблизости трещину среди льдов, забросила в нее леску и стала молиться. Я не за себя прошу, тихо шептала я. Господи, я не заслуживаю твоей милости. Спаси мое дитя. Сынок ведь ни в чем не виноват.
Обломки льда покачнулись на волнах, и я затаила дыхание. А вдруг это целая стая трески и скоро мы снова будем пировать? Но нет, чуда не случилось. Тогда я вскарабкалась на другую скалу и забросила удочку снова, а потом еще и еще, с каждым разом все больше удаляясь от той точки, где началась моя рыбалка. Один раз я поскользнулась, упала и едва не свалилась в воду, но в последний момент успела зацепиться за скользкий гранитный уступ. В те минуты я думала только о крючке и леске, а потому даже не заметила, что распорола себе рукав и сильно порезала руку.
Не знаю, сколько я простояла у замерзшего моря. Я твердо решила, что не уйду, пока светло. Когда крючок цеплялся за лед или камни, я всякий раз его освобождала, проверяла наживку замерзшими онемевшими пальцами и снова забрасывала удочку.
Череда неудач выдалась длинной, и, когда наконец клюнула настоящая рыба, я сперва решила, что крючок опять зацепился за лед, и, только заметив, как натянулась леска, поняла, что мне повезло. Пальцы уже болели от холода, но я стиснула удочку что было сил и стала тянуть на себя. Вскоре из воды уже показалась серебристая спинка рыбы, но тут леска щелкнула и порвалась, и улов ушел под воду – вместе с одним из трех драгоценных крючков, которые у нас были.
Я остолбенела, не зная, что предпринять, и рассеянно уставилась на воду. Разочарования я не чувствовала – только тревогу и страх новой неудачи. Когда я вбежала в пещеру, Дамьен, окунув палец в снег, дала его моему сыну – вместо пустышки. Малыш жадно к нему присосался.
– Что у тебя с рукой? – ахнув, спросила няня, стоило ей увидеть мой изодранный и окровавленный рукав, но я не стала ждать, пока она перевяжет мне раны, а быстро отрезала новую леску и взяла второй крючок.
Уже сгущались сумерки, но я все равно отправилась на берег, насадила наживку на новый крючок и забросила его – один раз, другой, третий. Ноги уже подкашивались. В голове крутилось: Господи, ну зачем Ты сохранил нам жизнь, если теперь мы погибнем от голода?
И вдруг треска наконец клюнула! Едва я почувствовала, как натянулась леска, у меня будто бы второе дыхание открылось. Я уверенно потянула удочку, молясь, чтобы на этот раз рыба не сорвалась. Треска дергалась и подпрыгивала, пыталась высвободиться, но мое отчаяние было куда сильнее. Я вытащила рыбину из воды, быстро опутала сетью и прикончила камнем.
А потом с гордостью понесла трофей домой. Дамьен быстро почистила мою добычу и
