рту Рауля. – Но я хочу услышать, как ты скажешь об этом. Я хочу услышать, что ты выполнил ту подлую работу, чтобы я мог с улыбкой на лице убить тебя.
Бимбо подался назад и вытащил пистолет изо рта Рауля. Я поймал взгляд Таво в темноте. Он был испуган, но оставался с нами. Он знал, что это должно случиться. В его глазах не было злости, только боль. Мне хотелось обнять его. Я хотел и Бимбо обнять. Мне хотелось отмутузить Пола за то, что он такой трус.
– У меня…есть дочь, – сказал Рауль.
– Меня это не ебет, гнида.
– У меня…
– Меня не ебет, кто у тебя еще есть! Ты убил мою мать. Ты сидишь тут и думаешь, почему это ты здесь, хотя я и спросил у тебя об убийстве у «Лазера», ты все еще не можешь понять очевидного, потому что ты идиот гребаный, поэтому-то ты и оказался здесь. Эта «жирная блядища» была моей матерью. Посмотри на меня. Она на моем лице. Ты мог бы ее увидеть, но ты не можешь, потому что ты даже не посмотрел на нее. Нажал на спусковой крючок из машины, потому что так поступают такие говнюки, как ты.
– Я не…
– Заткнись, блядь! Скажи мне, что ты сделал это. Скажи мне, блядь, что это ты!
Рауль подался назад на диване, его руки чуть расслабились. Это чертово испытание научило меня одному: как только Бимбо упоминал свою мать, ясность мгновенно осеняла этих мужиков, словно существовало некое космическое понимание одного из базовых правил жизни: матери священны, и если ты отправил на тот свет одну из них, то лучше уж тебе не попадаться, иначе тебе придется заплатить дорогую цену за содеянное.
– Я все знаю – это сделал ты и Эль Брухо. Я знаю…
– Я сидел за рулем, – сказал Рауль. Его голос снова зазвучал тихо и немного мягче. Он словно извинялся. Слова звучали так, будто их произносил кто-то другой. – На спусковой крючок нажимал Эль Брухо.
– То, что ты бросил под поезд эту гниду, тебя теперь не спасет, но я рад видеть, что ты готов оставаться мудаком до самого конца, – сказал Бимбо. – Но мне это все равно. Если кто-нибудь подвезет меня к твоему дому и я убью твою дочь, ты пощадишь водителя, если поймаешь нас? Ты?..
– Не примешивай к этим делам мою дочь! Если ты попытаешься подойти к ней, я…
– Что ты, мудила? Ты, блядь, ничто. Так что заткнись. Я и волоска на голове твоей дочери не трону, и знаешь почему? Потому что я не убиваю детей и женщин, я не стреляю в лицо матерям. Настоящие мужчины так не поступают. Это вы, бляди, так себя ведете. Ты убил мою мать, а теперь пытаешься разжалобить меня какой-то сраной грустной историей о дочери. Меня твоя дочь не интересует. Она может вырасти и без отца, как рос я. По крайней мере, у нее будет мать. Моя сестра стала наркоманкой, потому что такие мерзавцы, как…
Еще один всхлип прервал слова Бимбо. Его руки дрожали. Он опустил пистолет, словно сдаваясь. Он отвернулся и взял себя в руки.
Мария умерла на тротуаре, но ее смерть вызвала рябь на пруду жизни, и Бимбо с его сестрой все еще покачивались на волнах. Начать с того, что у них мало что было. Теперь у них не осталось ничего. Эта чертова рябь убила еще и Хавьера, повлияла на всех нас. То же самое скоро можно будет сказать про дочь Рауля. Она была невинным ребенком, оказавшимся вовлеченной в это действиями своего отца и отказом кое-кого выкинуть эти дела из головы. Стоило ли оно того? На самом деле?
Я снова посмотрел на призрак Хавьера. Он смотрел на меня. Я видел стену за ним. Я больше никогда не обниму его. Боль его матери была безмолвным криком, который навсегда останется со мной. Его отсутствие останется там, в месте, где обитало когда-то нечто любимое, которое больше никогда не вернется туда, потому что какой-то сукин сын решил, что Хавьер должен умереть.
Да, оно того стоило. Месть – это самый прекрасный, самый разрушительный балет в мире, и ты не можешь получить часть его так, чтобы не увидеть противоположной половины.
Бимбо шмыгнул носом. Я оторвал глаза от Хавьера и перевел взгляд на Бимбо.
– А теперь скажи мне, что ты сделал это.
Рауль снова ничего не сказал. Он оглядел комнату. Потом посмотрел на Таво, на меня. Рауль искал выход, разменную монету, оружие. Может быть, он искал бога, его мозг молился со скоростью тысячу миль в час, давал обещания, которые он никогда не выполнит, умолял божество (которое не слышало его) дать ему еще один день, еще один шанс увидеть дочь, еще одну дозу того, что двигало им, поддерживало его, вызывало улыбку на его лице. Он хотел иметь то, что был готов отбирать у других.
Бимбо подошел ко мне сбоку, наклонился, одной рукой ухватил запястье Рауля. Потом приставил пистолет к его виску.
– Объясни ему, почему ему лучше развязать язык, Гейб, – сказал он. – Я устал. Мне нужна минутка. – Потом он посмотрел на Рауля и сказал: – Если шевельнешь рукой или попытаешься выхватить мой пистолет, то я нажму спусковой крючок.
Я отпустил руку Рауля, встал, освободил место для Бимбо, который тут же сел на диван.
Я стоял, глядя на Рауля сверху вниз. Его глаза смотрели на меня. В них плавал вопрос. Я видел в них страх, немного вызова и, может быть, что-то вроде надежды, отчаяния. На мгновение я посмотрел на Хавьера. Он улыбался. Я повернул голову назад.
Моя позиция была не из лучших, но крутить головой всегда полезно. Голова Рауля вернулась в прежнее положение. Бимбо убрал пистолет. Боль взорвалась в моей руке. От этого я разозлился еще больше.
Я снова повернул голову.
Костяшки моих пальцев болели так сильно, что я всасывал внутрь себя воздух через зубы. Я не знал, зачем Бимбо вынуждает Рауля признаться. Он не задал ему больше ни одного вопроса ни про Эль Брухо, ни про Папалоте, ни про что другое. У него не было плана, а эмоции завладели им полностью. То же самое происходило и со мной.
Таво и Бимбо старались изо всех сил, чтобы удержать руки Рауля прижатыми к его телу.
Я подошел, положил левую руку на шею Рауля, прижал его спиной к дивану, как это сделал Бимбо, когда сунул пистолет ему в рот, и принялся отвешивать ему удары по лицу.
Я ударил его раз за Марию.
Еще
