потер рукой лоб. Его лицо, на котором отражалось недоумение, белело в лунном сиянии лампочки.
– Позволь задать тебе еще один вопрос, Пат, – не сдавался он. – Ты считаешь Джойс Эллис набитой дурой?
– Напротив. Она очень умная женщина.
– Отлично! В таком случае, если она отравила миссис Тейлор, как, по-твоему, она могла свалять такого дурака, оставив все эти чертовы улики против себя?
– В книжном детективе не могла. И не сваляла бы.
– И что это значит?
– Это отличная карта, – задумчиво проговорил Батлер, – и, конечно же, я разыграю ее. Только присяжные… – он покачал головой, – присяжные четко отделяют то, что происходит в книжных детективах, от происходящего в зале суда. Нынче убийцы, слава богу…
– Хватит балагурить!
– Я не шучу. Убийцы, повторю я, обычно пребывают в таком состоянии ума, что совершают невероятные глупости. Это известно каждому читателю газет. И любой адвокат, который решит построить защиту на этом «никто и никогда не сделал бы подобного», проиграет раньше, чем жюри приведут к присяге. Не мой случай, Чарли!
У Денхэма пересохло в горле. Прежде чем снова заговорить, он протянул руку и погасил свет в салоне.
– Что насчет Джойс? – спросил он из темноты. – Ты собираешься сфабриковать ее защиту?
– Дорогой Чарли! – Судя по голосу, его собеседник был шокирован. – Разве я хоть раз фабриковал защиту?
– Ну хватит!
– Двое из основных моих свидетелей, – сухо проговорил Батлер, – будут свидетелями со стороны обвинения. Один из них, доктор Бирс, будет говорить правду. Вторая, миссис Элис Гриффитс, будет говорить то, что считает теперь правдой.
– Надеюсь, я могу тебе довериться. Ты ходишь по грани… Бог мой, Пат, предположим, что-то пойдет не так?
– Все пойдет как надо.
– Точно?
– Ставлю эту машину против ужина, – холодно произнес Батлер, – что присяжные уже через двадцать минут вынесут вердикт «невиновна». – Затем он наклонился, чтобы постучать в стеклянную перегородку за спиной у шофера. – В клуб «Гаррик», Джонсон!
Глава третья
Присяжные отсутствовали тридцать пять минут. В первом зале для заседаний центрального уголовного суда, известного так же как Олд-Бейли, царила сонная атмосфера, и казалось, что народу здесь меньше, чем было на самом деле. Часы – прямо под карнизом небольшой галереи для публики – показывали без пяти четыре во вторник, двадцатого марта.
Так или иначе, теперь все уже закончилось.
Колючий дождь со снегом забарабанил по плоской стеклянной крыше над белым сводом зала суда. Стены под этой белизной были отделаны невысокими панелями из светло-коричневого дуба. Свет ламп, скрытых под панелями, выбивался по краям, придавая всему сонному залу с его гнетущей атмосферой театральный вид.
Снова ударил мокрый снег. Кто-то закашлялся. Вдалеке раздался шелест вращающейся двери. Даже звуки в этом помещении казались какими-то заторможенными. Зрители на галерее сидели неподвижно, словно угрюмые манекены, – никто не выходил, чтобы не потерять место. Они так смотрели на подсудимую, что вердикт «виновна», конечно, вызвал бы огромный ажиотаж. Вердикт «невиновна» был бы не столь драматичным.
Под галереей для публики, где стояли длинные скамьи, предназначенные для защиты, Патрик Батлер тоже сидел неподвижно, в переднем ряду слева.
Он был там совершенно один. Седой парик с аккуратно завитыми буклями по бокам обрамлял лишенное выражения лицо. Плечи под черной шелковой мантией оцепенело застыли. Он не отрываясь глядел на наручные часы, лежавшие на краю стола перед ним.
Почему же присяжные не возвращаются? Почему присяжные не возвращаются?
Он, разумеется, не может проиграть. Это просто немыслимо. Кроме того, он буквально размазал по полу бедного старого Таффи Лоуднеса, то есть мистера Теодора Лоуднеса, королевского адвоката, проинструктированного департаментом государственных обвинителей и представляющего сторону обвинения. И все равно…
Почему он вообще так переживает из-за этого чертового дела?
Патрик Батлер быстро поглядел влево, на чудовищных размеров скамью подсудимых, теперь пустую, над ограждением которой с трех сторон поднимались стеклянные стенки, оставляя открытой только четвертую сторону, обращенную к судье. Две «матроны», охранявшие здесь Джойс Эллис, отвели ее вниз, в камеру, до оглашения вердикта.
Что ж, теперь совершенно очевидно, что она в него влюблена. По непонятной причине это приводило его в бешенство. Он не понимал ее странного поведения, ее странных ответов на его вопросы за прошедшие две недели.
И Батлер мысленно вернулся во вчерашнее утро, в десять часов – время начала процесса, теперь завершившегося. Он снова слышал шепот и шорох, пока парики адвокатов на скамьях кивали друг другу, покачивались, словно экзотические цветы. Он снова видел судью в красной мантии на возвышении слева, в кресле с высокой спинкой, прямо под сверкавшим золотом мечом правосудия.
И снова у него в ушах раздавался речитатив судебного пристава:
– Если кто-нибудь может донести милордам королевским судьям или господину генеральному королевскому прокурору на этом процессе – наш верховный повелитель король против подсудимой – о каких-либо преступлениях, убийствах, правонарушениях тяжких и менее тяжких, организованных или совершенных подсудимой, пусть скажет, чтобы услышали все, ибо подсудимая предстала перед судом в ожидании вердикта. И все те, кто связан обязательством выступать в качестве обвинителя или свидетеля по делу подсудимой, пусть говорят, обвиняют и свидетельствуют, или же они лишатся этого права. Боже, храни короля!
Секретарь суда поднялся на свое чудовищное возвышение пониже кресла судьи. Он развернулся и посмотрел на скамью подсудимых через длинный, занятый стряпчими стол в этом колодце правосудия.
– Джойс Лесли Эллис, вы обвиняетесь в убийстве Милдред Хоффман Тейлор, совершенном в ночь с двадцать второго на двадцать третье февраля. Джойс Лесли Эллис, вы виновны или нет?
Джойс, стоявшая в огороженном пространстве между двумя «матронами», смотрелась на удивление живо в своей одежде «на выход»: коричневый английский костюм и желтый вязаный свитер. Только глаз она не поднимала.
– Я… я невиновна, – ответила она.
– Можете сесть, – сказал судья, указывая на стул у нее за спиной.
Судья Стоунмен, чей белый парик вполне можно было принять за настоящие волосы – таким старым и морщинистым было его лицо, – казался каким-то маленьким и отстраненным в своей алой мантии. Присяжных – одиннадцать мужчин и одну женщину – быстро привели к присяге без вопросов какой-либо из сторон. Мистер Теодор Лоуднес, невысокий толстяк с зычным кашлем, поднялся, чтобы открыть слушание дела со стороны короны.
– Да будет угодно вашей светлости и присяжным заседателям…
Вступительная речь мистера Лоуднеса была сосредоточенно ясной, сосредоточенно сдержанной, какой и должна быть любая подобная речь. Однако он был известен как человек суетливый и напористый. Несмотря на все его «мы попытаемся продемонстрировать» и «я лишь предположу», он набросал портрет женщины, разозленной до крайности и опасавшейся потерять наследство в пятьсот фунтов, которая отравила свою благодетельницу, а затем равнодушно слушала трели звонка, умолявшие о помощи.
Разве миссис Милдред Тейлор не устроила скандал,
