что я увидела, выйдя из лифта, — также была украшена мозаикой, изображающей стилизованную букву «Ф», логотип и спортивного комплекса, и футбольного клуба.
Передо мной открылся довольно узкий коридор, вдоль которого на приличном расстоянии друг от друга располагались кабинеты. Судя по ширине дверных проемов, они были достаточно просторными. Морозов был прав: ни на одной двери пока не было табличек, поэтому угадать, в каком именно кабинете он меня ждет, не представлялось возможным. В конце коридора, с обеих сторон, друг напротив друга, находились два больших панорамных окна, заливая пространство дневным светом.
Я решила двигаться налево. По пути мне встретились лишь таблички с указателями на туалеты и пожарную лестницу. Все остальные двери оставались загадочно неопознанными. Я прошла по коридору туда-обратно дважды, скорее для того, чтобы привыкнуть к пространству и сориентироваться, нежели в активных поисках кабинета Морозова. Параллельно я продолжала мысленно составлять внутреннюю карту инженерных решений «Факела». Поскольку я находилась в очень узком коридоре, а здание в основе своей было все-таки квадратным и массивным, я понимала, что где-то здесь должен быть еще один проход — в более широкую парадную часть третьего этажа, где, вероятно, располагались демонстрационные залы и конференц-залы. Но в данный момент все эти ответвления были скрыты от меня и лабиринт служебных помещений упорно не желал раскрывать свои секреты.
Наконец я устала скитаться туда-сюда по безмолвному коридору. Никаких посторонних звуков — шагов, приглушенных голосов, скрипа дверей — я не услышала, и ничто не могло навести меня на мысль о том, где именно засел Морозов.
И вдруг метрах в пятидесяти я услышала шорох, затем шум двигаемой мебели, будто кто-то резко встал, задев стул. А потом — сдавленный, яростный мужской голос за одной из дверей: «Ты совсем рехнулась?!»
И следом — тишина. Глубокая, мгновенно наступившая, словно мне все показалось. Я собралась пойти на звук, сделать шаг в ту сторону, но в этот момент дверь прямо рядом со мной бесшумно и медленно отворилась наружу. На пороге стоял Морозов.
Будь он менее корректным или более резким, он наверняка снес бы меня с ног. Но он открыл ее очень аккуратно, за что я мысленно возблагодарила его.
— Здравствуйте, Татьяна, — раздался его спокойный голос.
Он жестом, одновременно и вежливым, и деловым, пригласил меня войти. А я внутренне, с некоторым удовлетворением, отметила очередную галочку в пользу своей интуиции — инстинктивно я остановилась именно рядом с его кабинетом. И, как выяснилось, недалеко от источника внезапно оборвавшейся ссоры.
Его кабинет оказался просторным и очень светлым за счет огромного окна во всю стену, выходившего, как я поняла, на тренировочные поля. Воздух был наполнен тонким ароматом дорогой древесины и старой кожи. Прямо напротив входа стоял массивный письменный стол, выполненный из темного дерева, его полированная столешница поблескивала в солнечных лучах. Слева от стола располагался стеклянный стеллаж, за которым хранились многочисленные футбольные кубки, медали и выцветшие от времени грамоты в рамках. Глядя на эту коллекцию, я подумала, что Морозов в прошлом, несомненно, был футболистом и, вероятнее всего, это его личные награды. При этом я не увидела ни одной фотографии — ни семейной, ни командной.
Пол был застелен толстым ковром темно-синего цвета, который не только приглушал любой звук, но и придавал помещению ощущение камерности и уединения. Мягкий ворс практически полностью поглощал мои шаги.
Морозов молча вернулся за свой стол и опустился в массивное кожаное кресло. Я последовала его примеру и устроилась в таком же кресле напротив, чувствуя, как тону в его мягкой глубине.
— У меня сразу несколько вопросов, — начала я без предисловий, сразу переходя к сути.
— Слушаю, — ответил Алексей. На его лице не было улыбки, но выражение казалось открытым и расположившимся к диалогу.
— Я хочу еще раз узнать у вас, не знакомы ли вы с Ольгой Воробьевой?
— Нет, нет, Татьяна, — ответил он, и его веки на мгновение опустились, словно ему было неприятно или даже болезненно вновь возвращаться к этой теме. — Я уже говорил, это имя мне ничего не говорит.
— Мне нужно, чтобы вы были совершенно честны со мной, Алексей, — вкрадчиво, но настойчиво проговорила я. — Я кое-что выяснила о ней и о месте, где она работала.
— Мне правда ни о чем не говорит это имя, — он выдохнул, и в его голосе послышалась легкая усталость, возможно, даже раздражение. — Может быть, фотография…
Я тут же открыла свой телефон, пролистала папку с материалами по делу и нашла снимок Ольги Воробьевой — стандартное фото на пропуск, добытое из банковской базы. Протянула ему телефон.
На этот раз Морозов заметно изменился в лице. Не то чтобы его озарила вспышка узнавания или шока, нет. Но его черты напряглись, он слегка нахмурился, вглядываясь в экран.
— Да, это лицо… мне знакомо. По-моему… — сказал он, как мне опять-таки показалось, искренне.
— Она работала операционистом в «Волжском кредитном банке», — подсказала я.
— Точно! — выпалил Морозов, будто ловя ниточку воспоминания. — «Факел» много сделок проводит через ВКБ. Через этот банк проходят платежи многих наших подрядчиков.
— Это я уже знаю, — парировала я. — Меня интересуют конкретно Ольга Воробьева и вы.
Морозов сделал какое-то странное, растерянное выражение лица, которое в иной ситуации могло бы показаться даже комичным.
— Честно, Татьяна, я ничего про нее не знаю, не помню. Может быть, когда-нибудь она даже была приглашена на парочку наших общих с Гриневым вечеринок. Я не удивлюсь, если это так. Мы периодически их устраиваем для партнеров, подрядчиков. Могли и ее пригласить, может, я там ее мельком и видел. «Факел» ведь не единственное наше совместное деяние. Конечно, в честь самого клуба еще никаких приемов не было. Но надеюсь, что устроим в ближайшие выходные, после первого успешного матча.
— У вас с ней что-нибудь было? — резко перебила я его пространные объяснения.
— В каком смысле? — он искренне, казалось, не понял.
— У вас был с ней роман? — спросила я прямо, мысленно примеряя к нему образ владельца темного внедорожника, который, по словам коллеги, забирал Ольгу с работы. Того самого внедорожника, что теперь ржавел на штрафстоянке.
— Нет, Татьяна, — ответил он, и его голос стал тише, в нем послышались нотки печали. — С тех пор как я овдовел, я… — Он замялся, подбирая слова. — Я решил…
— Я понимаю, что вам больно говорить на такие темы, Алексей, — произнесла я, намеренно смягчив интонацию, но сохраняя в голосе стальную нить настойчивости. Я внимательно следила за малейшим изменением в его позе, за движением глаз. — Но это действительно очень важно. У вас точно ничего не было с
