нашлись заранее подготовленные успокаивающие ответы, которые, судя по всему, удовлетворяли большинство требований. Общая атмосфера была скорее растерянной и приглушенной, чем агрессивной.
Тем не менее полностью «Факел» опустел в течение около полутора часов — словно гигантский корабль, срочно покидаемый пассажирами, он избавился от посторонних. За этим слаженным, но безрадостным исходом я наблюдала из своего окна, будто смотрела немое кино.
С высоты моего этажа стадион напоминал растревоженный улей, из которого потоком выливались крошечные темные фигурки. Они стекались к выходам, образуя на прилегающих улицах медленно расползающиеся ручейки, которые растворялись в серой ткани города. Вскоре от многотысячной толпы не осталось и следа, и «Факел» замер в зловещей тишине, словно огромный зверь, затаивший дыхание.
Я не стала оставаться в гуще событий, чувствуя себя чужеродным элементом в этом хаосе. Я успела лишь на мгновение встретиться взглядом с Морозовым — он был бледным и растерянным. Помочь я там ничем не могла, а мое присутствие, как тень на месте преступления, могло лишь осложнить работу и вызвать ненужные вопросы.
Чуть позже я созвонилась с Алексеем. Его голос в трубке звучал приглушенно, будто доносился из глубокого колодца. Он сообщил, что быстро приехавшая скорая помощь констатировала обширный инсульт. У мальчика, по всем данным, не было ни малейших проблем со здоровьем, никаких противопоказаний к спорту, полное медицинское благополучие. Поэтому его смерть, хоть и выглядела естественной, стала для всех не только оглушающим шоком, но и полной, обескураживающей неожиданностью.
Я смотрела в окно, упираясь лбом в прохладное стекло. За ним уже давно сгустились сумерки, окрашивая небо в свинцово-серые тона, и в этом угасающем свете очертания «Факела» казались зловещими и неясными.
Мои мысли метались в замкнутом кругу, как пойманная в стеклянную банку муха. Каждый факт, каждое имя отскакивало от стенок сознания, сталкивалось с другими, но не складывалось в логичную картину.
Что-то не давало мне покоя во всей этой истории. Да что уж там — все в этом деле вызывало у меня глухое, настойчивое беспокойство, словно назойливый мотив, который невозможно выбросить из головы. Я судорожно начала перебирать уже известные мне факты, будто пытаясь сложить разрозненные пазлы в единую картину.
Ольга Воробьева работала в ВКБ. ВКБ обслуживал теневые операции Гринева. Делает ли это его виновным в ее смерти? Нет, не делает. Это лишь ниточка, слабая и зыбкая.
Клочок ткани на месте ДТП. Странная женщина в красном пальто, призрак, мелькнувший на записях и в рассказах свидетелей. Внедорожник Морозова, что стал орудием убийства. И — что особенно цепляло — внедорожник, на котором забирали саму Ольгу. Спортивная чирлидерша и молодой футболист Николай, связанные какими-то тайными отношениями. А теперь — мертвый Николай.
Как все это, черт возьми, могло быть связано с «Факелом»? Логика настойчиво выстраивала зловещие мосты между этими событиями, но доказательства упрямо рассыпались в прах. Я не верила в череду случайных смертей, выпавших на долю людей, так или иначе связанных с клубом. Даже несмотря на то что официальные заключения полиции и скорой помощи настойчиво твердили: ДТП и инсульт.
Я допивала уже четвертую чашку кофе, ощущая, как его горечь смешивается с усталостью, въевшейся в самое нутро. Три предыдущие чашки, выстроившись фарфоровым караулом, стояли на подоконнике — безмолвные свидетели напряженного вечера, проведенного в попытках связать воедино разрозненные нити этого дела. Через несколько минут к этому строю присоединилась и четвертая, а я, чувствуя, как нервная дрожь от переизбытка кофеина начинает пробиваться сквозь апатию, снова подошла к кофемашине. Пора было признать поражение и перейти на арабику с низким содержанием кофеина — капитуляция перед собственным организмом.
Потянувшись за пачкой с заветными зернами мягкой обжарки в тщетной надежде, что напиток получится хоть немного менее крепким и не будет так яростно бить по измотанным нервам, я неловко, спросонья, развернулась и задела локтем открытую полку, уставленную кухонной мелочовкой. Салфетница, пустая изящная винная бутылка, которую я когда-то в порыве сентиментальности приспособила под вазу для полевых цветов, загадочные продуктовые весы — тот самый непонятный и ни разу не использованный по назначению подарок от четы Кирьяновых — все это дружно, с сухим дребезжанием, подпрыгнуло, но осталось стоять на своих местах.
Нет, не все. Среди этого бытового хлама у запыленной салфетницы лежали они. Я не прикасалась к ним много месяцев и, возможно, никогда бы к ним и не прикоснулась, но они — маленькие, легкие, почти невесомые, покрытые бархатистым слоем пыли — не удержали равновесия в ходе учиненного мной мини-землетрясения. Соскользнули с края, словно сорвавшиеся со скалы альпинисты, и, звеня, покатились по кафельному полу.
Мои старые добрые двенадцатигранные кости, что когда-то служили мне последней инстанцией в самых безнадежных тупиках.
Они падали, потом подскакивали, отпрыгивая от плитки с сухим костяным щелчком. Я наблюдала за их хаотичным танцем в резком свете электрической кухонной лампочки. То ли от усталости, то ли от запредельной дозы кофеина в крови мне казалось, что летят и кружатся они удивительно, неестественно медленно. Мои старые гадальные кости — по числовой комбинации на их гранях я когда-то пыталась получать ответы на самые непростые вопросы.
Когда они наконец замерли, я медленно, почти на автомате, достала пачку с кофе, засыпала его в машину и нажала кнопку. Лишь затем бросила взгляд на пол. Две кости лежали неподалеку, прямо передо мной. На верхних гранях красовались числа: 35 и 22. Третья же укатилась куда-то далеко, под диван.
В каком-то ватном, отрешенном тумане я опустилась на колени и слегка отодвинула тяжелый диван. Третья кость лежала, уперевшись в плинтус. Но она не лежала плашмя. Она замерла, стоя на ребре между двумя гранями. И сверху, под углом, были видны сразу два числа: 3 и 4.
Я взяла ее пальцами, холодную и чуть пыльную, подняла две других и аккуратно уложила все три на стол в том самом положении, в котором они остановились. Из-за третьей кости, вставшей на ребро, передо мной оказалось не одно, а два значения. Две числовые комбинации, висящие в неопределенности:
35–3–22
и
35–4–22.
Несколько минут я просто тупо смотрела на замершие кости, на эти зловещие цифры, не в силах осмыслить их внезапное появление. Мозг, перегруженный кофеином и усталостью, отказывался работать. Затем, будто очнувшись от столбняка, я принялась судорожно искать свой мобильник, в памяти которого хранилась заветная заметка — расшифровка всего широчайшего ряда вариантов и значений выпадения.
Пальцы дрожали, когда я наконец нашла телефон под грудой бумаг на столе. Я лихорадочно открыла приложение с заметками, пролистала давно забытые записи и быстро нашла
