Я промолчал, вспоминая. Ворота были не единственным способом попасть в огромную залу, заполненную устарелым оборудованием и недостроенными кораблями. В детстве мы лазали по-другому. Я оглядел стену слева от ворот, в тени, и нашел то, на что и надеялся, – ржавую лестницу на крышу. Я взглянул на Джил.
– Стой здесь. Если что, беги. – Она хотела возразить, я чуть повысил голос: – Приказ.
Она, белая как полотно, кивнула, прошептав:
– Удачи, Соммерс.
Сердце колотилось: возможно, пространство перед воротами просматривалось. Внимательный взгляд мог заметить меня даже в тени у стены, но, кажется, мне повезло. У лестницы я обернулся и не нашел Джил, – значит, хотя бы она была в безопасности. Взявшись за перекладину, я полез как можно быстрее, вспоминая, с какой легкостью делал это в детстве. Правда, с того времени ступени успели здорово заржаветь и еле выдерживали мой вес. К тому же я потерял сноровку, а выпитое в баре сказывалось на координации.
Наконец я достиг крыши, опустился на колени и медленно, осторожно двинулся по ней, стараясь производить поменьше шума. У меня была цель – огромное верхнее окно. Возле него я замер и наклонился, молясь, чтобы тем, кто внутри, некогда было поднимать головы.
Сипаи сновали по помещению. Сначала я не мог понять, что они делают, и только спустя полминуты догадался. Они отдирали от гондол обшивку – с удивительной легкостью. То же они делали с большим кораблем, и наконец я увидел то, чего не мог представить даже в фантазиях. Пожалуй, никто не мог.
Под досками «Северной звезды» вместо деревянного остова проступал блестящий металл. Мачты и низко спущенные паруса скрывали стальные конструкции. Там, где должны были находиться бортовые иллюминаторы, виднелось стволы; я узнал пулеметы – редкое оружие, не успевшее еще громко заявить о себе, но обещающее вскоре сделать это. Гондолы тоже были железными, имели оружейные установки. Корпуса отражали тусклый свет. Я отпрянул. Не может быть…
Я снова осторожно глянул в окно, теперь ища пленника. Он стоял у правого борта, устало заложив за спину руки. Рядом на полу белели чертежи, но он о них явно забыл.
Он поднял взгляд; наши глаза встретились. На бледном лице отчетливо виднелся багровый рубец – от удара то ли хлыстом, то ли клинком. Мужчина смотрел сквозь меня, будто не видя.
– Мы вас спасем, – прошептал я.
Он не слышал и, наверное, не мог даже прочесть по губам, только кивнул и опустил голову. Боясь, что он выдаст мое присутствие, я отполз от окна и быстро пересек крышу. У лестницы я замер, но тут же Джил махнула из-за угла. Путь был свободен. Я спустился и бросился к ней. Не останавливаясь, схватил за рукав и побежал дальше, вглубь проулка. Она ни о чем не спрашивала, – неслась следом, иногда испуганно оглядываясь.
Я искал людную улицу, надеясь, что если сипаи меня и заметили, то выдавать свое присутствие не посмеют. Судя по всему, корабли были еще не совсем готовы. Но к чему?
Впереди застучали копыта. Мы выскочили в просвет и оказались у маленького рынка, уже закрывающегося, но все еще оживленного. Я остановился и обернулся к напарнице.
– Планы изменились. Мы возвращаемся в Скотланд-Ярд.
[Падальщик]«…И упокой Господь его душу».
Слова из чужой жизни, из другого века. Стенания давно мертвых людей, на которых мне должно было быть плевать. Но ненадолго я словно куда-то провалился, даже потерял дар речи. Кристоф Моцарт и графиня I смотрели на нас: перед ней стояла музыкальная шкатулка, он держал серебряный скрипичный ключ. Они чего-то ждали. И, кажется, им тоже трудно было заговорить.
– В горле пересохло, – выдавил я.
Хозяйка дома сама наполнила мою чашку. Сухая рука с крупным цитриновым перстнем не дрожала. Я видел, как напряженно смотрит за каждым движением Эгельманн. Боялся, что она меня отравит, или удивлялся такой сдержанности? Он тоже ничего не говорил.
За окном темнело, но графиня не зажгла газовых светильников. Вместо них слуга принес свечи, не меньше дюжины, и теперь они бросали рваные блики на наши лица. По стенам скакали бешеные тени. Если двое сумасшедших хотели напугать нас, им почти удалось. Сальери довольно живо написал о черном человеке. Слишком живо.
– Осталось одно.
Это нестареющий мальчишка произнес совсем тихо, затем вставил ключ в почти незаметную скважину на шкатулке.
– Я кое-что спрятал там. Я хотел показать это ей в день венчания.
Ключ повернулся, небольшой ящик выдвинулся сам. Из него бледные пальцы извлекли обрывок листа, несколько раз бережно свернутый. Бумага была необыкновенного бежевого оттенка, чернила местами расплылись, местами выцвели. Слова едва читались.
«Мой друг, близка полночь, и, кажется, меня скоро не будет. Я отчаялся, я не могу спрятаться от себя самого. Простите, Сальери, и я вновь укреплюсь в мысли, что Вас послал мне Господь, и вновь поражаюсь, скольких же чудесных людей он мне подарил и сколь скверно я отплачивал Ему всю жизнь, проклиная свои неудачи.
Хочу просить об одном, о чем молю и всех: живите. Не надо боли, поверьте, боль скорбящих мучает мертвых даже на той стороне. Нужно жить, vivre a en crever[58]. Не забывайте мою музыку. Не забывайте свою. И обязательно полетайте, когда нам подарят небо. До встречи.
Вольфганг» – Это письмо, – тихо сказал Кристоф, – написано 1 декабря. Не отправлено, может, потому, что он ненадолго почувствовал себя лучше. А потом, видимо, не успел. Затерялось, его нашел только мой отец.
Эгельманн ковырнул пальцем свечной воск.
– Судя по всему, умирал он скверно. Не думаете, что он сам себя…
– Давайте не будем громоздить теорий. – Графиня I. Нахмурилась. – Их достаточно.
Странно, но начальник Скотланд-Ярда только кивнул. Кристоф Моцарт опять сложил и убрал письмо. Лицо окаменело, оставалось только гадать, о чем он думает. Мне было даже жаль его.
– Верно. Пора оставить лирику и философию. – Произнося это, я все смотрел на резные стенки шкатулки. – Чего именно вы хотите от нас? Невмешательства в судьбу той женщины? Я отказываюсь. Каким бы достойным ни был ее предок, как бы сильно его жизнь ни извратила история, она отвечает за себя сама. Это ничего не меняет.
– Не меняет. И все-таки… Фелис имеет право узнать.
Лори сидела недвижно и казалась совсем чужой; Артур стоял за ее плечом. Лицо его было в тени, я не мог понять, что оно выражает. Неожиданно он тоже подал голос:
– Вы хотите не только невмешательства, верно?
Кристоф Моцарт и графиня I. переглянулись.
– Мы хотим немногого. Слушайте.
…Он излагал просто и кратко, и, казалось, все должно сработать так, как он спланировал. Но я слишком долго служил в Легионе и потом расследовал преступления, чтобы не знать: самые продуманные планы обычно проваливаются. Сжавший кулаки Эгельманн периодически взрывался злостью, лез спорить. Мальчишка урезонивал его парой слов.
– А если я откажусь? – наконец тихо спросил шеф Скотланд-Ярда.
– В таком случае удачи в поиске бомб, которые она заложила среди опор Лондонского моста.
Мы остолбенели. Графиня улыбнулась.
– Не тревожьтесь. Специальные люди уже ищут их. Если вы согласитесь, то узнаете их местонахождение завтра утром, и их как раз обезвредят, пока мы… осуществим план. Конечно, вы можете отказать. Мы отпустим вас, и, может быть, до утра вы сможете обыскать мост. Даже в тумане, ведь, – в голосе зазвучала неприкрытая издевка, – наша полиция крайне доблестна.
Она уже не казалась доброй пожилой леди. Жесткий блеск глаз, легкая сочувственная усмешка, руки в замок… Игра ей нравилась. И она загоняла нас в угол.
– Теперь вы хотите узнать, что получите взамен?
– Возможно, наши жизни? – Я приподнял брови. – Или вы щедрее?
– Намного. – Кристоф посмотрел в сердитое лицо Эгельманна. – Ведь кое-кто из вас надеется на некий… расклад, верно?
