– Вы ошиблись. Я не приму сторону мисс Белл, я приму сторону закона. И меня тоже… – я почувствовал ком в горле, – ничего не переубедит.
– Браво, Нельсон! – Эгельманн хлопнул меня по плечу. – Не ждал от вас такой принципиальности! Уважаю!
Артур промолчал. Он выглядел хмурым и сосредоточенным. Немигающий взгляд устремился в окно, и я этот взгляд хорошо знал. Таким Артур становился, когда хотел исчезнуть. Скрыться очень надежно, от всех вокруг.
– У вас есть идеи, что делать? – наконец спросил токсиколог.
Если бы я знал. Что-то подсказывало мне, что разговор с Моцартом кончится отнюдь не мирно. Как бы ни разглагольствовал Эгельманн, о чем бы ни думал я сам, у нашего противника были свои рычаги, чтобы надавить на нас. Помедлив, я ответил:
– Выслушать. Не спорить. Не дать ему нас убить. И уже тогда думать дальше.
Артур кивнул. А вот Эгельманн, не слыша нас, сосредоточенно смотрел в окно. У него план явно уже был. Свой. И пока он почему-то не собирался им делиться.
[Лоррейн]Я сжалась в углу и зажмурилась, но даже сквозь сомкнутые веки чувствовала внимательный взгляд Кристофа. Лошади тронулись; сразу понеслись быстро. Я не двигалась, скованная тупым оцепенелым равнодушием. Мисс Белл.
– Ты изменилась, Лори.
Голос звучал тихо и высоко, почти по-мальчишески. Если не открывать глаз, можно было поддаться иллюзии: мне двенадцать, Кристофу тоже, мы едем куда-то в Лондон. На мне гимназистская форма, мои волосы еще не стали жидкими и жесткими, нога здорова. Я не умею целоваться и не умею стрелять. А дома папа. Живой.
– Ты ненавидишь меня. Да?
Я открыла глаза. Кристоф улыбался мне, как раньше, так, будто мы виделись только вчера. Мне снова захотелось ударить его. Точно угадав мысль, он грустно рассмеялся.
– Ты лгал все время, что мы дружили.
– Пойми, Лори. – Он опустил взгляд. – Я действительно верил, что вылечусь. И что вернусь. Но…
– Ты должен был рассказать! – перебила я. – Сразу! С самого начала!
Кристоф покачал головой. Он не кричал на меня в ответ, а почти шептал.
– А разве подобная болезнь – не клеймо? Двенадцать – не десять, все уже хотят взрослеть. Я… все надеялся, что это ошибка. Глупость, так не бывает. Похоже на сюжет книги или желтой статейки: нестареющий мальчик. Вечный мальчик. И вот, мне больше двадцати, а вы верите, что пятнадцать. Я мог еще строить иллюзии? Ох, Лори…
Он потер подбородок – острый, безупречно гладкий. Детский.
– Те, с кем я когда-то учился, брили усы, заводили детей. А я… выйди я на улицу без каблуков и джентльменского наряда с подплечниками, – мне едва дали бы четырнадцать. Даже ты, Лори. Что говорить о Фелис? Она стала бы моей женой, зная все это? Зная, что не родит от меня, что, скорее всего, я не смогу даже…
Он зажмурился и вдруг тихо застонал. Румянец, вспыхнувший было на щеках, исчез, кожа словно посерела. Некоторое время он молчал, потом шепнул, поднимая глаза:
– Прости. Это гадко. Прости, я…
Мы говорили будто о разном. На разных языках. С разных сторон одного кошмара.
– Ты исчез, когда она нуждалась в тебе, Кристоф, неужели ты не понимаешь? Она думала, ты сбежал, узнав, что пожар изуродовал ее, что она лишилась состояния!
– Лишилась состояния…
Он протяжно рассмеялся. Я и сама теперь знала, какую сказала чушь. Марони получал от Фелис не только взрывчатку, но и деньги. Она сама наняла его брата, подтолкнула к матери. И… еще одна догадка все еще не прижилась в рассудке. Нет, Фелисия не могла. Она заплатила бы слишком высокую цену своим уродством, если бы действительно замышляла убить мать. Нет… Она же вернулась в школу, пыталась жить дальше, только потом…
– Она бы не сделала всего, что сделала, если бы ты был рядом, – тихо и упрямо сказала я. – Она отступилась бы.
– Как же сильно ты ее любила.
– Сильнее, чем ты. – Слова сорвались с губ сами. Кристоф усмехнулся.
– В отличие от тебя я знаю: Фелисия не поворачивает назад. Она хотела избавиться от всех, кто мешал ей. Не просто избавиться.
– Конечно, вы знаете ее намного лучше, чем я, мистер Моцарт.
В ответ я вложила всю скопившуюся горечь; он прозвучали хрипло и жалко. С ним захлебнулась моя обида. Кристоф внимательно взглянул на меня, потом опустил глаза.
– Мне было все равно. Я готов был помочь ей.
– Помочь? – прошептала я. – Убивать людей?
– Узнать правду об ее предке. Понять его душу. Она ведь глубже, сложнее высоколобой пьески, написанной русским.
– Как осточертели эти разговоры о предках. – Я откинула голову на спинку сиденья. – Кристоф, однажды я сказала ей, что все эти люди давно умерли и равняться на них глупо, какими бы хорошими или плохими они ни были. Но…
– Фелисии нужно узнать. Он никого не убивал.
– Нормальным образованным людям это прекрасно известно, – холодно отозвалась я. – Ты не открываешь истины. Сальери с Моцартом всего лишь жили в одно время.
Кристоф сцепил руки в замок.
– Чуть больше. А для века интриг – намного. Тетрадь, привезенная Артуром…
Мне все еще хотелось ударить его, хотя бы словами, и я перебила:
– Кстати об Артуре. Уже представляешь, как приятно ему будет узнать, что почти родной сын просто пользовался им?
С прежним спокойствием Кристоф обратил глаза к окну.
– Это мое дело. Мое и его. Он был нужен мне по многим причинам, и главная – далеко не крыша над головой.
– Кристоф, а хоть кому-то ты сказал за свою жизнь правду?
– Говорил Фелисии. Когда клялся в любви.
Мы замолчали.
– Так… что с Сальери? – спросила наконец я, понимая, что не выдержу тишины. – Как все началось? Почему ты… вы…нет, не то… Ты следил за нами? Ты знал, кто такая Фелисия? То, что ты подружился с нами это…
– Случайность. Лучшая из возможных, – мягко ответил он. – Если бы ты знала.
Мы уже подъезжали к Лондону. Кристоф явно колебался, поглядывая на часы. Наконец, решившись, он придвинулся ближе.
– Судьба всегда сводит тех, кто должен встретиться. Всегда, Лори.
Путь к цветочному городу. Давно
Судьба всегда сводит тех, кто должен встретиться. Я знал это. Так же хорошо, как знал историю своей семьи.
У Вольфганга Амадеуса Моцарта были два сына. Младший пошел путем отца, а старший предпочел музыке чиновничество. Франц Ксавьер и Карл Томас были разными, но одно – некоторая нелюдимость, тень загадочной полузабытой трагедии, – объединяло их. Оба не женились и не завели семей. У Франца Ксавьера все же был ребенок от малоросской скрипачки. Моя прабабушка была очень красивой. И так же, как прадед, любила музыку.
Младший сын Моцарта жил в Лемберге. Россия, став «крылатой» и присоединив эти земли, сделала его приграничным центром разрастающегося воздушного кораблестроения. Корабли влекли Франца по многим причинам; главная – рассказ старого учителя, Антонио Сальери[57], о мечте отца однажды взлететь. Забавно… Вольфганг Амадеус, мой предок, казался воплощением открытости, фривольности, даже необузданности, но вот о его мечтах почему-то почти никто не знал. На самом деле он был человеком глубоко одиноким, и минуты его безмятежного подлинного счастья считаются по пальцам. Это можно понять, слушая некоторые его сочинения.
Музыкантов после Франца в нашем роду не было. Были врачи и корреспонденты, послы и аптекари, полицейские. Потом был искатель приключений, мой отец. Студент самого робкого десятка, который однажды просто сбежал с любимой и изменил свою жизнь.
Я мог бы многое рассказать об их с мамой путешествиях по затерянным городам, дрейфующим кораблям-призракам, селениям дикарей, но обо всем этом можно прочесть и в старых газетах. Мои родители прекрасно умели исчезать. Я помню их смутно, самое яркое воспоминание, – мне было три года, и они прощались со мной, прежде чем отправиться в Японию и утонуть. Для меня они остались силуэтами, пахнущими пряностями, порохом и старыми книгами, но я всегда восхищался ими. Дядя знал о них десятки историй. Из-за этого во мне и проснулся интерес к старым легендам.
