Забывая обо всех приличиях и о том, что их знакомство было весьма коротким – всего лишь десять минут, – Эстер схватила ее за руку.
– Они у вас с собой? В Лондоне?
– Конечно. Некоторые письма адресованы не мне, но сейчас они все лежат в моей квартире… Вы хотите просмотреть их?
– Да, я хотела бы сделать это, если вы не возражаете, – сразу согласилась Лэттерли, не стараясь соблюдать внешние приличия и вежливость. Подобные мелочи сейчас ничего не значили. – Можно ли это сделать прямо сейчас?
– Конечно, – согласилась Фейт. – Но нам придется взять кеб: до моей квартиры достаточно далеко.
Эстер повернулась на каблуках и бросилась к краю тротуара, протолкалась мимо спорящих мужчин и женщин, обменивавшихся новостями, и закричала во все горло:
– Извозчик! Сюда!
* * *
Квартира Фейт Баркер оказалась тесной и не новой, но предельно чистой, а домохозяйка без возражений накормила обеих женщин обедом. Отдав минимальную дань приличиям, новая знакомая вручила Эстер остальные письма, и та, устроившись на единственной софе, приступила к чтению.
Изрядная часть этих писем была посвящена медицинским познаниям убитой. Лэттерли обнаружила, что Пруденс знала много больше ее самой, хотя и своими познаниями Эстер тоже могла похвастаться. Выражения, которые она читала, напоминали ей о Пруденс так остро, что девушка, казалось, слышит ее голос.
Мисс Лэттерли вспомнила, как, завернувшись в серые одеяла, сестры милосердия укладывались на узкие койки и при свете свечей обменивались своими переживаниями, слишком ужасными, чтобы вынести их в одиночестве. Те месяцы выжгли ее невинность, сделали из нее женщину, и Пруденс, безусловно, тоже была частью того времени, а потому оставалась частью собственной жизни Эстер даже после своей смерти.
Однако письма мисс Бэрримор не обнаруживали никаких свидетельств изменения ее идеалов. Упоминания о сэре Герберте были весьма объективными и относились исключительно к его медицинскому мастерству. Несколько раз Пруденс хвалила его за отвагу в применении новых методик, за мастерство в постановке диагноза и за ясность, с которой он объяснял все практикантам. Еще она хвалила хирурга за благородство, с которым он делился с нею своими познаниями. Едва ли в этих письмах можно было усмотреть более теплые чувства, чем простую благодарность. Однако Эстер, находившая медицинские подробности понятными и интересными, отчетливо замечала, как рос энтузиазм Пруденс, набиравшейся знаний от своего начальника. Она тоже могла бы ощутить подобные чувства к медику, столь щедро делившемуся ими.
В каждом письме светилась любовь мисс Бэрримор к медицине, восхищение всеми достижениями этой науки и безграничная вера в будущие возможности врачей. Люди нуждались в помощи, и их страдания и страхи смущали ее, но лишь сама медицина заставляла биться ее сердце и возвышала ее душу.
– Ей действительно нужно было стать врачом, – вновь проговорила мисс Лэттерли, улыбаясь собственным воспоминаниям. – Пруденс, вне всяких сомнений, была блестяще одарена!
– Вот потому-то внезапное и отчаянное стремление выйти замуж совершенно на нее не похоже, – отозвалась Фейт. – Если бы после брака ее взяли на медицинский факультет, тогда я бы в это поверила! Ради своей медицины она сделала бы все что угодно. Впрочем, это невозможно, я знаю. Никто не принимает туда женщин.
– Интересно, а что, если это можно было бы сделать? – очень медленно проговорила Эстер. – Если бы достаточно влиятельный хирург – например, кто-нибудь вроде сэра Герберта – дал ей такую рекомендацию?
– Никогда! – не задумываясь, замотала головой миссис Баркер, но затем в глазах ее вспыхнул интерес.
– А вы уверены? – проговорила ее гостья, подавшись вперед. – Вы уверены, что Пруденс не поверила бы, что такое возможно?
– Вы хотите сказать, что именно этого она пыталась добиться от сэра Герберта? – Глаза Фейт расширились, и в них забрезжило понимание. – Итак, речь шла не о замужестве, но о том, чтобы он помог ей получить медицинское образование… стать врачом? Да-да, это возможно! И отвечает характеру Пруденс. Она была способна на это… – Лицо молодой женщины скривилось. – Но как? Сэр Герберт осмеял бы ее и приказал забыть про такую нелепость!
– Я не знаю, как это было, – проговорила Эстер, – но подобный поступок был бы в ее характере, не так ли?
– Да-да, конечно.
Мисс Лэттерли вновь вернулась к письмам. Теперь, в свете того, до чего они додумались, стало ясно, почему в них были столь подробно описаны операции и почему так точно воспроизводилась каждая процедура и каждая реакция пациента.
Мисс Лэттерли прочла еще несколько писем с описаниями операций, приведенными во всех технических подробностях. Фейт безмолвно выжидала.
И вдруг Эстер застыла. В трех описаниях приводились одни и те же подробности. При этом не было ни диагнозов, ни симптомов. Девушка заново перечитала эти отрывки – самым внимательным образом. Все трое больных были женщинами.
И тут она поняла, о чем шла речь в этих местах. Три аборта – и сделаны они были не потому, что жизнь матерей находилась под угрозой, а просто из-за того, что они по каким-то личным причинам не хотели ребенка! В каждом случае – подобно ритуалу – Пруденс пользовалась одними и теми же словами.
Эстер пробежала остальные письма, подбираясь ближе к самым последним событиям. Она обнаружила еще семь операций, описанных слово в слово точно таким же образом… В каждом случае приводились лишь инициалы пациентки, но не ее имя или описание внешности. В других случаях мисс Бэрримор прибегала к известным деталям и нередко давала больным личную оценку, кого-то называя, например, привлекательной женщиной, кого-то – властным мужчиной.
Было очевидно одно: Пруденс знала об этих операциях, но сама на них не ассистировала. Ей сообщали лишь то, что полагалось знать сиделке через несколько часов после завершения операции. И свои заметки она вела по каким-то другим причинам.
Шантаж! Эта мысль была холодной и болезненной, но неизбежной. Вот как сестра Бэрримор могла оказать воздействие на главного хирурга! И вот почему хирург убил ее! Пруденс попыталась воспользоваться своей властью, перегнула палку… и сильные крепкие руки врача обхватили шею девушки и стискивали ее до тех пор, пока в груди у нее не осталось воздуха!
Мисс Лэттерли сидела в небольшой комнате, а за окном угасал дневной свет. Ей вдруг стало холодно, словно она наелась льда. Так вот почему сэр Герберт столь сильно недоумевал, когда его обвиняли в любовной интрижке с Пруденс! Смехотворная и абсурдная мысль, насколько же далека она была от правды!
