– Боже, храни королеву! – выкрикнула одна женщина, и этот возглас тут же начали повторять другие люди.
Судья не стучал молотком и не пытался призвать зал к порядку. Он дал волю их чувствам и подождал, когда они улягутся сами. Лишь потом он обратился к адвокату:
– У вас есть еще вопросы к барону фон Эмдену, мистер Харвестер?
Тот стоял ошеломленный и почти напуганный. Очевидно, адвокат Гизелы не ожидал, что слова свидетеля вызовут такую бурю эмоций. Сухое и отстраненное обсуждение политики превратилось в животрепещущую, касающуюся всех и каждого тему, и Эшли не знал, к чему все это может привести.
– Нет, ваша честь, у меня больше нет вопросов, – ответил он. – Я думаю, барон фон Эмден наглядно показал нам, сколь высоким был накал эмоций на встрече в Уэллборо-холле, и дал понять, как много людей верили в то, что судьба их страны зависит от возвращения принца на родину. – Юрист покачал головой. – Но это все не имеет никакого отношения к выдвинутому графиней фон Рюстов обвинению против принцессы Гизелы, которое является очевидной клеветой. – Сказав это и многозначительно посмотрев на Рэтбоуна, Харвестер сел на место.
Он отлично все рассчитал, и это знали оба адвоката. Оливеру пока так и не удалось отвести от своей подзащитной обвинение в клевете, и отодвинуть нависшую над ней угрозу подозрения в убийстве он тоже не сумел. Это обвинение еще не было выдвинуто, но вполне могло грозить фон Рюстов. Своими показаниями фон Эмден усугубил и без того непростое положение Зоры. Он показал, как многое было поставлено на карту, и назвал ее в числе ярых поборников независимости. Она не могла желать принцу смерти, но охотно пошла бы на то, чтобы убрать Гизелу, и сочла бы это поступком высокого патриотизма. И сейчас в зале суда все охотно поверили бы в это.
– Чего, черт побери, вы добиваетесь, Рэтбоун? – спросил Харвестер своего оппонента, когда они вместе покидали суд в перерыве на ланч. Он казался расстроенным. – Ваша подзащитная, похоже, допустила ошибку, как это нередко случается. – В голосе его была искренняя озабоченность. – Вы уверены, что у нее все благополучно с рассудком? Вам следовало бы уговорить ее снять обвинение, это в ее же интересах. Суд все равно добьется истины, что бы она вам ни говорила и что бы ни делала. По крайней мере, убедите ее не давать показаний, пока она еще больше не навредила себе… и вас за собой не потянула. Весьма печально, что в суде было произнесено имя принца Уэльского. Это было некстати. У вас слишком много рискованных свидетелей, Рэтбоун.
– Я веду рискованное дело, – печально согласился сэр Оливер, подлаживаясь под шаг коллеги. – Но если б я не вытянул из барона фон Эмдена список гостей, это сделали бы вы.
– Представляю себе лицо лорда-канцлера! – Эшли, обойдя что-то горячо обсуждавших клерков, снова поравнялся с Рэтбоуном, и они вместе спустились по ступеням широкой лестницы навстречу холодному октябрьскому ветру.
– Я тоже… – усмехнулся Оливер, хотя для него это не было шуткой. – Но у меня нет выбора. Она упорно стоит на своем: Гизела убила Фридриха. Я не могу отказаться от дела – у меня нет достаточных оснований для этого. Поэтому я должен следовать инструкциям подзащитной.
Харвестер покачал головой.
– Извините, – сказал он, и это было скорее сочувствие, чем просьба о прощении. Эшли не хотел сдавать позиции, да и Рэтбоун тоже не собирался меняться с ним ролями, хотя не возражал бы, если б такое случилось.
Когда после перерыва вновь возобновились слушания, Оливер вызвал свидетелем Клауса фон Зейдлица. От него он ждал подтверждения того, что сказал барон. Граф фон Зейдлиц вначале не соглашался на дачу показаний, однако не стал отрицать того, что он является сторонником объединения германских государств. Когда же Рэтбоун умело нажал на него, Клаус весьма эмоционально выступил против войны и разрушений. Его грубое лицо было по-настоящему взволнованно, когда он красочно описывал руины городов и селений, по которым прошла армия, опустошенные земли и разруху в пограничных землях, раненых и обездоленных жителей… Когда граф говорил о собственных владениях и своей любви к маленьким деревушкам, полям и рощам, в его неуклюжей фигуре и манерах были гордость и своеобразное величие.
Оливер не прерывал его, а когда тот закончил, не высказал ни намека, ни предположения, позволяющих подозревать этого свидетеля в причастности к убийству принца ради предотвращения такой войны.
Однако кое-какая польза от допроса фон Зейдлица, несомненно, была. Теперь исключалась множественность мотивов убийства, как и версия ошибки, что вместо Гизелы случайно был убит принц Фридрих. Стали очевидными и понятными страсти и интересы, лежавшие в основе этого конфликта.
Но, увы, все это не могло помочь Зоре фон Рюстов. Ее адвокат понимал, что должен затянуть допрос свидетелей как можно дольше, в надежде докопаться до чего-нибудь, что могло бы навести его на след подлинного убийцы.
Рэтбоун взглянул на сидевшую рядом графиню, хотя и бледную, но внешне довольно спокойную. Только он мог видеть ее лежащие на коленях руки, стиснутые так сильно, что побелели суставы пальцев. Никогда еще он не знал так мало о том, что творится в душе его подзащитной, как в этот раз. Разумеется, его обманывали и раньше. Поверив в невиновность подопечных, он потом внезапно сталкивался с отвратительным и жестоким фактом их тяжкой вины.
Не случится ли такое и с графиней Зорой?
Сэр Оливер смотрел на нее и видел ее встревоженное меняющееся лицо, то некрасивое, то прекрасное, переменчивое, как и ее настроение, и находил ее загадочной и очаровательной. Он не хотел, чтобы она оказалась виновной или же заблуждающейся. Возможно, это все игра? Фон Рюстов заставляет его беспокоиться о ней. Но он не имеет ни малейшего представления о том, что у нее в голове.
Рэтбоун повторно пригласил Флорента Барберини занять свидетельское место. Судья не протестовал, и его взгляда в сторону Харвестера было достаточно, чтобы не позволить тому возразить. Присяжные приготовились не пропустить ни слова.
– Мистер Барберини, – начал Оливер, медленным шагом подходя к свидетельской трибуне. – После ваших предыдущих показаний у меня создалось впечатление, что вы достаточно осведомлены о политической ситуации как в германских княжествах, так и в Венеции. С того времени, как вы давали ваши первые показания, нам стали известны многие дополнительные факты, которые могут иметь отношение к смерти принца Фридриха и к нашим попыткам установить, кто, невольно или с умыслом, виновен в трагическом случае или же в преступлении, жертвой которого должна была стать принцесса Гизела, но вместо нее…
В зале кто-то охнул, а на галерке подавили крик.
Гизела вздрогнула, а Харвестер невольно сделал движение рукой, словно хотел успокоить ее, но тут же остановил себя. Его клиентка была недоступной, словно вокруг нее образовался кордон, за который не проникало то, что происходило вокруг. Казалось, она смутно осознает ту драму, которая разворачивалась в стенах суда и зрителями которой были все присутствующие. Свою печаль и горе принцесса носила так же подчеркнуто открыто, как и траур – черное платье, черную шляпку, вдовью вуаль и подобающие трауру драгоценности. Глубоко уйдя в себя, она стала недосягаемой. Рэтбоун знал, как это может воздействовать на присяжных. В какой-то степени это было ее немым укором всем за то, что ей нанесли неслыханное оскорбление. Харвестору повезло – у него была идеальная подзащитная.
Графиня фон Рюстов была ее полной противоположностью. Человек бурных эмоций и неуемной энергии, она умела противостоять многим постулатам, в которые так охотно верит светское общество, и нередко бросала им вызов.
Когда зал успокоился и шум утих, Оливер продолжил допрос свидетеля:
– Мистер Барберини, не могли бы вы прояснить одну весьма важную деталь, а именно: существовал ли на самом деле некий план возвращения принца Фридриха в страну с целью гарантировать ее независимость и не допустить ее предполагаемого слияния с другими княжествами в единую великую Германию? Был такой план или нет?
