Батальная сцена сопровождалась громкой руганью вредной пациентки Игнаткиной, возмущавшейся происходящим и призывающей на головы всех участников кары небесные.
Мономах, пожалуй, впервые за время знакомства с Татьяной, испытал к ней нечто вроде уважения: он и не предполагал, что она способна так рьяно защищать пациентку и палату от зарвавшегося «варяга». Медсестру в отделении недолюбливали, так как она весьма вольно трактовала свои обязанности, считая, что оказывает всем, включая начальство, услугу, а не отрабатывает пусть и маленькую, но все-таки зарплату. И все же в этот момент Мономах почувствовал, что может простить ей прошлые прегрешения лишь за одно это «стояние» супротив разбушевавшегося мужчины, в несколько раз тяжелее ее!
Визитер был трезв, однако исходивший от него резкий запах застарелого перегара говорил о том, что состояние трезвости для него скорее исключение, нежели правило.
– И что тут происходит, позвольте поинтересоваться! – зычно крикнул Мономах, перекрывая вопли Игнаткиной, крики детей и пыхтение медперсонала.
– Охрану вызывайте! – сквозь зубы процедила Лагутина, ни на миллиметр не сдвинувшаяся с места, хотя ее противник и оказывал сильнейшее сопротивление, пытаясь вывернуть руку девушки. – Иначе этот утырок палату разнесет!
– Имею право! – заорал «утырок». – Я, между прочим, муж и отец вот этих вот самых… спиногрызов!
– Бывший муж! – пискнула Карпенко, пытаясь оттащить мальчишку от великана. – И никакой ты не отец, тебя давным-давно родительских прав лишили!
– А-а, значит, лишила прав и расслабилась? – прорычал гигант, отбиваясь от детских рук. – Только вот я-то согласия своего не давал, получается, незаконно все, так?
– Нет, не так, – рявкнул Мономах и, оттеснив девочку-подростка, схватил мужчину за локоть, ловко заворачивая его за спину. По ходу он поймал взгляд Лагутиной. Он редко выражал что-то, кроме презрения ко всему миру, но в нем промелькнуло нечто, похожее на уважение. Или показалось? – Если вы не забыли, это больница, а не ваша квартира!
– Так вот пусть она и отдаст мне ключи от квартиры, потому что я попасть туда не могу!
– Нечего тебе делать в нашей квартире! – снова крикнула Карпенко: голос ее слегка окреп при виде завотделением. – Она моей матери принадлежала, а ты там сроду прописан не был!
– Стерва!
– Давайте-ка выйдем? – предложил Мономах тоном, не допускающим возражений.
– Никуда я не пойду! – взревел «налетчик».
– А вот и пойдете! – возразил Мономах, делая ему подсечку ногой под колени и выталкивая из палаты при помощи Лагутиной и Жданова. Дети к тому времени отцепились от отца, сообразив, что взрослым лучше не мешать, и теперь стояли возле материной койки. Подоспел охранник, вызванный кем-то из пациентов или персонала, не участвующего в потасовке. Он и помог Мономаху вывести продолжавшего бушевать посетителя из отделения.
– Я на вас в суд подам! – вопил он, тщетно пытаясь вырваться. – Вы не имеете права меня выпихивать, вы об этом пожалеете!
Когда Мономах вернулся в палату, пациентки бурно обсуждали случившееся. Карпенко бросилась благодарить его за избавление от бывшего, но Мономах остановил ее взмахом руки.
– Скажите, Галина Петровна, этот человек – отец ваших детей?
– Да, – виновато подтвердила она. – Мы долго терпели пьянки и издевательства Бориса, но потом он сел в тюрьму за драку с нанесением тяжких телесных, и я вздохнула с облегчением. Вы не представляете, как счастливо мы зажили!
– А потом Борис вернулся, и все началось сначала?
Женщина кивнула:
– Только по-прежнему уже не будет: пока он сидел, я подала на развод. Квартира оформлена на меня и детей, так что он не имеет на нее никаких прав… Но я боюсь, что пока меня нет, он каким-то образом туда проникнет! А еще… мне кажется, что это из-за Бориса у меня отобрали близнецов!
– Вы думаете, он позвонил в опеку?
– Нет, но соседи могли. Борис несколько раз приходил, барабанил в дверь, и соседям даже приходилось вызывать полицию. Они приезжали, я объясняла ситуацию, и Бориса уводили. Задерживать его надолго не могли, поэтому отпускали после «беседы». Только все бесполезно – он возвращается снова и снова, и я просто не знаю, что делать!
– Да, это могло послужить причиной того, что опека заинтересовалась вашей семьей, однако… Я, конечно, не эксперт в таких делах, но мне все же кажется, что они не могли вот так просто отобрать у вас детей – без решения суда, без предварительных визитов… И почему только младших?
– Господи, я понятия не имею! – всхлипнула пациентка, и Мономах испугался, что она может разрыдаться, а успокаивать женщин он, как и большинство мужчин, не умел и страшно боялся женских истерик.
– Вы беседовали с нашим социальным работником? – поспешил он задать вопрос в попытке отвлечь Карпенко и предотвратить катастрофу.
– Да, она сказала, что постарается что-нибудь разузнать…
– Вот и отлично! Вы сейчас все равно бесполезны, как рабочая единица, и должны поправляться и поменьше нервничать. Ваши дети в безопасности: уж лучше в детприемнике, чем под угрозой того, что до них доберется их папаша, верно? А теперь ложитесь-ка в постель и отдохните как следует. А вы, – обратился он к детям, молча слушавшим их беседу, – проследите, чтобы мама вела себя примерно, ладно? Если что, сразу бегите ко мне или к постовой медсестре. Сможете это сделать?
Оба кивнули почти одновременно.
– Ну вот и отлично! – пробормотал Мономах и вышел из палаты.
Татьяна и Леха оживленно разговаривали в коридоре.
– А вы молодец, – словно бы с некоторым недоверием заметила Лагутина. – Как вы его ловко вытолкали!
– Вы тоже молодцы, оба, – вернул комплимент Мономах. – Надеюсь, больше не придется выполнять функции ОМОНа – все-таки здесь больница, а не поле боя!
– А что, мы могем! – сияя улыбкой, открывающей белые, но щербатые зубы, ответил медбрат. – У нас неплохая команда сложилась!
Радуясь тому, что на сегодня бои закончены, Мономах двинул к лифту: часы показывали начало восьмого, и на выезде из города он непременно «впилится» в большую пробку, которой теперь уж точно не избежать.
* * *
Квартира Галины и Лидии Ямщиковых располагалась в районе станции метро «Парнас» – скажем прямо, далеко не элитная недвижимость на задворках Санкт-Петербурга, со всех сторон окруженная промзоной.
Бетонный завод, склады стройматериалов, ангары – вот в каком окружении приходится жить аборигенам. Но это не самое неприятное. Самое – это понатыканные повсюду линии электропередачи. Такое впечатление, что район опутан проводами, словно паутиной.
Нет, ни за какие коврижки Алла не согласилась бы жить в таком месте!
Но у многих просто нет другого выхода, и жилье даже в таком месте кажется отличным вариантом, если вторая альтернатива – съемная хата и постоянная угроза того, что хозяева вдруг решат тебя выселить, потому что жилплощадь срочно понадобилась их детям, внукам, брату, свату и так далее.
Она ожидала застать мать погибшей девушки в слезах, ведь трагедия произошла шесть суток назад, однако ошиблась: Лариса Дмитриевна Ямщикова выглядела хоть и измученной, но вполне адекватной и собранной.
– Знаете, я рада, что дело моей дочери ведет женщина, – сказала она, ставя на стол две чашки и разливая заварку.
– Почему? – поинтересовалась Алла.
– Потому что можно ожидать какой-никакой, а все же объективности. До вас приходил дознаватель, и он счел, что ситуация не требует дополнительного расследования – типа, все же очевидно!
– Самоубийство?
– Не могла Лидочка такого над собой совершить, это я вам говорю, как ее мать, самый близкий человек, с которым она всем делилась!
Алла промолчала, по опыту зная, что родители частенько принимают желаемое за действительное. Им кажется, что дети искренни с ними, но они, как правило, сильно преувеличивают степень их доверия к себе. И все же мнение матери, у которой были хорошие отношения с дочерью, следовало учитывать.
