была перестрелка. Среди бела дня. Говорят, что ребята Биза Диксона подстрелили девочку, которая проходила мимо. — Карни активно жестикулировал, как продавец, который пытается продать кухонный гарнитур. — Я это все к тому, что я знаю, где он работает — и где он хранит дурь. — Прежде слово «дурь» не входило в его словарь, теперь вот появилось. — Думаю, вы захотите, чтобы ваше имя появилось в отчете о такой облаве. Обыске. Аресте.
— Вам-то откуда знать, чего я хочу и не хочу? — Мансон выпрямился. — Кто вам этот Диксон?
— Мы вместе росли. Я и тогда его знал, и сейчас знаю, что из него получилось.
— Откуда информация?
Карни назвал имя: Дешевка Брюси.
Мансон наклонил голову.
— Сутенер? А вам-то всё это зачем?
Хороший вопрос. Карни тоже им задавался. Месяц назад он даже не слышал об этом типе.
— Он нечестно живет, — ответил Карни.
— Если бы это было преступлением, мы все сидели бы в тюрьме, — отрезал Мансон. — У него есть друзья.
— Раз у него есть друзья, вам можно не делать свое дело?
— Не мое дело хватать человека потому лишь, что некий штатский, который, насколько я знаю, тоже не без греха, просит меня об этом. Ваш конверт не настолько пухлый.
— Его нужно посадить.
— Это меня нужно посадить, причем в сумасшедший дом, чтобы не слушать этакий бред.
Заметив выражение лица Карни, детектив снял шляпу. Покрутил в руках.
— Дело вот в чем, — пояснил он. — Конверты циркулируют, перемещаются, и жизнь в городе идет. У мистера Джонса свое дело, и ему приходится всех любить. Конверт тому, конверт этому, занести в участок, еще куда-то, в общем, дать всем. Ты либо даешь на лапу, либо жди неприятностей. Если, конечно, ты не большая шишка. Но нам, людям маленьким, это не угрожает. Есть еще мистер Смит, у него тоже свой бизнес, и он поступает так же, если, конечно, он человек неглупый, опытный и боится остаться ни с чем. Ему тоже приходится всех любить. Перемещение конвертов. И кто знает, какой из двух важнее, мистер Джонс или мистер Смит? Кому мы должны присягнуть на верность? Судим ли мы о человеке по весу его конверта и по тому, кому он его передает?
Видимо, Мансон имел в виду, что Диксон платит за покровительство и что есть и другой торговец наркотиками, он тоже дает на лапу, и придется решать, как быть. Так что в итоге?
Мансон сунул руки в рукава своего пиджака и отправился за следующим конвертом. В этом клетчатом пиджаке он смахивал на Виктора Мэтьюра, второй фильм на дневном сеансе. Интересно, доводилось ли Виктору Мэтьюру играть горластого помощника шерифа? Наверняка. И не раз.
— Я этим займусь — и тем и другим, — сказал детектив. — Поспрашивайте, где сейчас Диксон, в Гарлеме или в центре. Может, кто и заинтересуется вашими сведениями.
Уходя, Мансон спросил у Мэри, когда она вновь испечет те пироженки с этой штукою сверху.
Циркуляция конвертов. Это напомнило Карни собственные соображения о том, что товары — телевизоры, кресла, драгоценные камни, меха, наручные часы, — находясь в обороте, приходят и уходят в руки и жизни людей, меняют покупателей, перекупщиков и следующих перекупщиков. Как иллюстрация к статье «Нэшнл джиогрэфик» о мировой погоде: на этой картинке были невидимые полярные вихри и глубоководные течения, определяющие лицо планеты. И если на миг остановиться, если знать, что к чему, можно увидеть эти тайные силы в действии, понять, как что устроено. Если знать.
Может, глупо было уговаривать копа? Прошлой ночью он все время между первым и вторым сном размышлял над своим положением, будто изучал что-то из сейфа Московица, самый драгоценный из камней. То так наклонял, то этак, ловил игру света на его гранях и плоскостях. Оценивал цвет, высматривал недочеты. И одобрил. А после этого его полуночные планы пробились в иную, дневную жизнь.
* * *
Остаток дня Карни занимался магазином. Спросил Рыжего, не считает ли он, что пора выставить в зал остатки осенней коллекции.
— Мне бы хотелось ее здесь видеть, — ответил Рыжий. — Думаю, будет нарасхват.
Он говорил уверенно. И это радовало. Карни поблагодарил Рыжего за то, что он в последнее время его подменял.
— Спасибо, что позволили мне делать больше, Рэй, — сказал Рыжий. — Если вы захотите больше времени проводить с семьей, я всегда здесь.
— Было приятно видеть их каждый вечер. — Карни вкратце обрисовал, как провел последние недели. Общался с домашними, рано ложился спать, снова вставал. О мести умолчал.
— То есть вы ложитесь в восемь? Долго же вы спите.
— Нет, я потом встаю и работаю с документами. Читаю. А после снова ложусь.
— Почему бы не лечь попозже? А дела завершить перед сном.
— Дело не в этом. Тело подсказывает тебе, чего хочет, и ты выполняешь. Так поступали в старину.
— Как это?
Появление потенциального покупателя, пришедшего за пуфиком, избавило их от необходимости продолжать разговор. К концу дня набежали клиенты, и не успел Карни опомниться, как настала пора закрываться.
Дома его приветствовал рев Джона. По словам Мэй, Джон сунул в рот руку ее тряпичной куклы Энни, Мэй отняла, и Джон оплакивает потерю. Элизабет укачивала мальчика, Карни забрал его у нее, точно желал показать, что справится лучше. После чего Джон разрыдался пуще. После чего Карни отдал его Элизабет. И ушел в коридор повесить пиджак.
На ужин были остатки вчерашнего ростбифа и картошка. Поскольку Карни в последнее время ложился рано, то и в магазине не задерживался допоздна, а это значило, что едва ли не все лето они с Элизабет и детьми ужинали вместе. Приятная перемена, наверное, поэтому жена и не донимала Карни расспросами из-за необычных часов сна. В конце июля он осознал, что их семья впервые так регулярно собиралась за ужином. Пока была жива мать, отец в час ужина редко оказывался дома, а когда матери не стало, и того реже. Дорвей был целиком отдан гневу, пора ужина, в противовес, удовольствию от общения с женой и детьми.
Карни нравилось при случае рассматривать лица жены и детей, и он неизменно дивился: как те, кого любишь, могут казаться настолько чужими? Когда Джон родился, у него были глаза и нос Карни — говорят, так задумала природа. Чтобы отец знал, что ребенок его, свидетельство подлинности. Сейчас, почти два года спустя, Карни уже сомневался, похож ли сын на него. Вот Мэй сохранила изящные черты Элизабет и ее острый взгляд. А Джон уже отличается, и ведь он еще даже толком не говорит. Что из него получится через двадцать лет, насколько близок или далек
