– Нет, – сказал я. – Просто скажите, что я звонил.
Брет Ранселер любил говорить о себе: он «трудоголик». То, что это определение трудолюбивого человека являло собой старое затасканное клише, Брета не только не смущало, напротив, нравилось. Он говорил, что клиширование устной и письменной речи есть лучший способ довести самые элементарные истины до сознания идиотов. Следует отметить, что его определение самого себя соответствовало сути. Он любил работать, просто не мог существовать в безделье. Ему достались по наследству дом на Виргинских островах и пухлая папка акций, что позволяло загорать на солнышке до конца своих дней, пожелай он. А Брет каждодневно в 8.30 утра сидел в офисе и никогда не отсутствовал по болезни. Он использовал для отдыха другие дни, отмеченные карандашом в его годовом календаре: Пасху в Ле Туке, Духов день в Довилле, приглашение на королевскую трибуну на ипподроме «Аскот» в июне и выставку лошадей в Дублине в августе.
Нет необходимости объяснять, что Ранселер никогда не работал полевым агентом. Единственно, где он служил, так это несколько лет в военно-морском флоте Соединенных Штатов, и было это в то время, когда его отец все еще надеялся, что Брет возьмет в свои руки банк, принадлежавший семье. Отец не дождался.
Брет проводил жизнь во вращающихся креслах, споря с диктофонами и улыбаясь членам различных комиссий. Мускулы он нарастил, упражняясь с гантелями и бегая трусцой по лужайке вокруг своего дома на Темзсайд. И одного взгляда на него доставало, чтобы убедиться: занятия эти пошли Брету во благо, ибо он вступил в пору старости прямо-таки изящным. На лице постоянно лежал приятный, ровный загар, какой бывает лишь от солнца, если оно не просто светит, а почти без перерывов отражается от ледников на самых дорогих высокогорных курортах. Светлые волосы Брета почти незаметно становились белыми. А очки, которые все-таки требовались ему для чтения, походили на солнцезащитные окуляры с большим обзором и потому необременительные.
– Плохие новости, Брет, – сказал я. – Скоро, утром, сюда явится Джайлс Трент, чтобы рассказать нам, какую информацию он сбывает русским.
Брет не подпрыгнул и не разволновался, как это случилось, по словам очевидца, когда Дики поведал ему об измене жены.
– Давай подробности, – спокойно произнес он.
Я рассказал, как посетил «Каре-клуб» и подслушал не слишком-то конспиративный разговор Джайлса с русским, а затем предложил Тренту явиться к нам с повинной. Я не сказал только, почему вдруг оказался в «Каре-клубе», и даже косвенно не упомянул имя Тессы.
Брет слушал не перебивая. Однако при этом немного покопался в своих бумагах.
– Трое русских. Где находились еще двое?
– Сидели в углу, играли в шахматы и друг другу ни слова не сказали.
– Они, конечно же, сообщники?
– Боевая группа КГБ, – подтвердил я. – Их было нетрудно распознать – дешевые московские костюмы и ботинки с тупыми мысами. А помалкивали потому, что их английский годится лишь для того, чтобы заказать чашку кофе. Они торчали там на случай, если бы их главному понадобилась поддержка. Русские обычно работают по трое.
– Хлестаков включен в дипломатический справочник?
– Нет, я сказал это специально для Трента. А главный из троицы – явно агент КГБ – в дорогом костюме, однако безо всяких колец. Вы заметили, что деятели из советской агентуры и дипломаты никогда не покупают на Западе колец? Дело в том, что эти невинные вещички оставляют следы на пальцах, и русские опасаются, как бы после возвращения на родину их не заставили давать объяснения, откуда появились такие метки.
– Но ведь ты утверждаешь, будто в книге членов клуба все трое названы венграми. Ты уверен, что они – русские?
– Они не плясали вприсядку и не играли на балалайках, – сказал я, – не только потому, что не додумались. А этот толстый коротышка Хлестаков – для русских имя нарицательное – называл Трента «товарищем». Товарищ! Боже, я не слыхал, чтобы здесь кто-либо упоминал это слово с тех пор, как телевидение давало ретроспективный показ старых фильмов с Гретой Гарбо.
Брет Ранселер снял очки и начал ими играть.
– Значит, русский так и сказал: «Мне пришла сумасшедшая мысль. Отнесите все, что у вас есть, в магазин на Бэкер-стрит, где делают фотокопии…»?
Я закончил за него фразу:
– «…Там, где вы переснимали прошлый заказ». Да, Брет, он так и сказал.
– Он, похоже, сумасшедший, если говорит такое в подобном месте, где его легко услышат.
– Так оно и есть, Брет, – подтвердил я, сдерживая саркастические нотки. – Ведь этот человек прямо заявил, что он сотрудник КГБ и хочет воплотить сумасшедшую идею.
Брет играл тонкими дужками очков, сгибая и разгибая их, словно впервые задумавшись над особенностями их конструкции.
– Тебя что-то беспокоит? – спросил он, не глядя на меня.
– Послушай, Брет, – начал я. – Тебе приходилось слышать, чтобы какой-нибудь русский принимал решение на месте? Ты хоть раз видел, чтобы кагэбэшник, осененный сумасшедшей идеей, сразу брался ее осуществлять?
Брет невесело улыбнулся и не ответил.
– Все сотрудники КГБ, кого я когда-либо встречал, обладали определенными характерными чертами: очень медлительны, хитры и весьма, весьма осмотрительны.
Брет положил очки в футляр, откинулся на спинку кресла и наконец внимательно на меня посмотрел.
– Ты можешь мне все-таки сказать, к чему клонишь?
– Они делали все, что им вздумается, разве только не пели «Интернационал», – сказал я. – Трент не допустил ни одной оплошности. Он прекрасно играл роль. А вот кагэбэшник вел себя так, будто работал специально для Гоголя.
– Не хочешь ли сказать, что эти трое лишь изображали русских?
– Нет, – сказал я. – Не могу представить, чтобы какой-нибудь нерусский хотел, чтобы его приняли за русского.
– Значит, думаешь, что эти парни все инсценировали исключительно ради тебя? Для того, чтобы дискредитировать Джайлса Трента? – Я не отвечал. – Тогда для чего было Джайлсу Тренту в чем-либо сознаваться, когда ты на него насел? – спросил Брет, посыпая соль на рану.
– Не знаю, – признался я.
– Четыре-ноль, дружище. Понял? Не забивай голову ерундой. Пусть занимается отдел координации. Этим парням платят за то, что они отыскивают недостающие концы.
– Конечно, – согласился я. – Тем временем, однако, было бы неплохо послать пошарить в доме Трента. Не просто заглянуть под кровать и посветить фонариком на чердаке. Произвести настоящий тотальный обыск.
– Согласен. Скажи моей секретарше, чтобы подготовила нужную бумагу, я подпишу. Тем временем подумай, кто бы мог этим заняться. Нужен тот, кому ты веришь. И между прочим, Бернард, дело начинает оборачиваться так, что мы все же будем просить тебя отправиться в Берлин.
– Я не вполне уверен, Брет, что смогу это сделать, – столь же любезно отвечал я.
– Тебе решать, – сказал он и улыбнулся, демонстрируя самое дружеское расположение.
Большую часть времени он был мистер Хороший Парень. Мог открывать для вас двери, пропускать вас первым в кабину лифта, смеяться вашим шуткам, соглашаться с вашими выводами и спрашивать у вас совета. Но когда шутки кончались, он поступал так, как хотелось ему.
Закончив в тот вечер работу, я все еще находился под впечатлением разговора с Бретом Ранселером. Он не походил ни на одного из начальников в нашем департаменте, с кем мне приходилось иметь дело. Несмотря на моменты острой враждебности, он был более доступен, чем, разумеется, генеральный директор, и более надежен, нежели Дики Крайер. И к тому же Брет обладал врожденной самоуверенностью, присущей только богатым американцам. Он единственный не посчитался с нашей департаментской традицией, заключавшейся в том, что только генеральный мог иметь самую большую машину, в то время как остальные старшие чины обходились «ягуарами», «мерседесами» и «вольво». Брет владел огромнейшим лимузином «бентли» и держал постоянного личного шофера в униформе.
Когда я вышел из лифта в подземном гараже, то сразу увидел сверкающий черный, габаритами чуть не вагона метро, лимузин Брета. Из освещенного салона «бентли» я услышал Моцарта в стереофоническом звучании. Шофер Брета на заднем сиденье курил, стряхивая пепел в бумажный пакет. Одновременно он покачивался в такт музыке.
