– А что могло произойти с тех пор? – возразил я. – Вы полагаете, что я превратился в кого-нибудь другого?
Он строго на меня взглянул.
– На вашем месте, майор Бишоп, я бы продлил это удостоверение. Может так случиться, что следующий полицейский при проверке заподозрит, что вы дезертир, шпион или что-нибудь в этом роде.
– В таком случае следующий полицейский будет просто идиотом, – сказал я.
Но оба они уже пересекали зал в направлении выхода. Мистер Шоколадное Мороженое, проходя мимо стойки, бросил туда несколько монет.
– Проклятые нацисты! – возмутился Вернер. – Они придрались ко мне из-за того, что я еврей.
– Не валяй дурака, Вернер.
– Тогда почему же?
– У полицейского для проверки документов может быть миллион поводов и доводов. Возможно, рядом совершено преступление… обнаружили машину, находящуюся в розыске… или гонялись за кем-нибудь, внешне похожим на тебя.
– Они приведут военную полицию. А те заставят открыть чемоданчик. И сделают это только для того, чтобы показать, кто здесь хозяин.
– Нет, Вернер, они не станут. Они пройдут по улице дальше, до следующего кафе или бара, и сделают попытку снова к кому-нибудь придраться.
– Лучше бы ты не оставался таким упрямым.
– В каком смысле?
– В отношении Фрэнка Харрингтона. Именно таким способом он постоянно давит на людей.
– Ты когда-нибудь задумывался, сколько стоит наблюдение за одним человеком? Четверо агентов и две машины – по восемь часов каждая, в течение пяти дней. В данном случае можно говорить минимум о шестерых и трех машинах. Автомобили должны быть оснащены связными радиостанциями, работающими на наших частотах, а это исключает использование наемных машин. Людей нужно проверить и обучить. Их требуется застраховать и гарантировать им право на персональные пенсии, а также на медицинское обслуживание, каким пользуются все государственные служащие. Таким образом, каждый такой шпик обойдется в более тысячи западных немецких марок. Машины тоже влетят в такую сумму каждая. Прибавь еще тысячу на расходы по обеспечению операций – и ты поймешь, что Фрэнку пришлось бы тратить на тебя десять тысяч марок в неделю. Он бы тебя смертельно возненавидел, Вернер.
– Поинтересуйся у него самого, – мрачно посоветовал он.
У меня сложилось впечатление, будто Вернеру не хотелось разувериться в том, что Фрэнк ему мстит. В противном случае пришлось бы признать тот факт, что, возможно, Фрэнк отказался от услуг в силу его, Вернера, профессиональной непригодности.
Я молитвенно сложил руки.
– Я с ним потолкую, Вернер. Но ты пока что оставь подозрения. Забудь чушь насчет того, что Фрэнк якобы тебя преследует. Договорились?
– Ты ничего не понимаешь, – сказал Вернер.
Я бросил взгляд на атташе-кейс, который выдавал за свой.
– А теперь, чтобы удовлетворить мое любопытство, скажи, что находится в «моем» чемоданчике, Вернер?
Он протянул руку и дотронулся до кейса.
– Возможно, ты не поверишь, но в нем почти полмиллиона швейцарских франков в бумажных купюрах.
Улыбки на его лице не было.
– Будь осторожен, Вернер, – посоветовал я.
Даже в детстве я никогда точно не знал, дурачит меня Вернер или нет.
Глава 11
Я помнил вечера у Фрэнка Харрингтона еще в то время, когда отец брал меня в его большой дом в Грюневальде и когда я надевал первый смокинг. Все с тех пор переменилось, но дом остался прежним, и в нем все также служили садовник, повар, эконом, домашняя прислуга и камердинер, бывший с Фрэнком на войне.
Я явился на прием к Фрэнку в обычном деловом костюме, ибо хозяин предложил одеться по собственному разумению, поскольку не будет «ничего особенного». На деле же там присутствовала дюжина самых богатых и влиятельных граждан Берлина. За обедом меня поместили рядом с молоденькой женщиной по имени Поппи, только что разведенной с мужем, владельцем двух пивоваренных заводов и фабрики по производству аспирина. За столом сидели: представитель «Бундесбанка» с женой; директор западноберлинской «Дойче опера» в сопровождении красавицы меццо-сопрано; дама – директор музея, о ней говорили, что это – мировой авторитет по месопотамской керамике; офицальное лицо из берлинского Полицайпрезидиума, представленного просто как… «человека с Темпельхофердамм»; а также Джо Броуди – внешне неприметный американец, который предпочитал, чтобы о нем говорили как о служащем электротехнического предприятия компании «Сименс». Там же была жена Харрингтона – представительная дама лет шестидесяти, она то и дело обнажала в улыбке зубы и щеголяла волнистым перманентом, выглядевшим на ее голове словно резиновая шапочка для плавания. Присутствовал также сын Фрэнка – первый пилот на берлинской трассе компании «Бритиш эруэйз», приятный молодой человек с тонкими светлыми усиками на розовом личике, так что казалось, будто заботливая мамаша несколько минут назад отмыла его, прежде чем позволить спуститься в столовую.
Все они, конечно, разоделись в пух и прах. На дамах были длинные платья, а у меццо-сопрано в волосах даже сверкали бриллианты. Жена человека из центрального банка блестела в золотом, а на даме – директоре музея – красовалась горжетка. Мужчины щеголяли черными костюмами с разноцветными ленточками в петлицах, а также выставляли напоказ коллекцию полосатых галстуков, содержащих некую информацию, понятную для посвященных.
За обедом разговор шел о деньгах и о культуре.
– Между Франкфуртом и Бонном редко случаются какие-либо трения, – сказал человек из «Бундесбанка».
– За исключением тех случаев, когда вы отдаете свои доходы правительству. Сколько вы отстегиваете политикам в этом году? Десять миллиардов западных марок? – спросил Фрэнк.
Разумеется, они догадывались, кем был Харрингтон, или во всяком случае понимали, чем он себе зарабатывает на жизнь.
Человек из «Бундесбанка» улыбнулся, но не стал отвечать на такие вопросы.
В разговор вступила дама – директор музея.
– Ну, а если, предположим, и вы, и Бонн одновременно останетесь без денег?
– В функции «Бундесбанка» не входит поддерживать правительство либо помогать ему в области экономики, заботиться о полной занятости или сбалансированной торговле. Первоочередная наша задача – обеспечивать стабильность марки.
– Может быть, это личная точка зрения, – сказала меццо-сопрано, – но все зависит от парламентского большинства в Бонне, оно может сделать роль центрального банка такой, какой хочется политикам.
Представитель «Бундесбанка» отрезал себе еще кусок восхитительно пахнувшего «лимбургера», взял ломтик черного хлеба и только потом заговорил:
– Мы убеждены, что независимость «Бундесбанка» в настоящее время является конституционной необходимостью. Ни одно правительство не пойдет на конфронтацию с общественным мнением путем попытки подчинить себе нас с помощью парламентского большинства.
Сын Фрэнка Харрингтона занимался изучением истории в Кембридже, он сказал:
– Официальные представители «Рейхсбанка», без сомнения, говорили то же самое до того момента, когда Гитлер изменил закон, чтобы иметь возможность печатать столько бумажных денег, сколько ему требовалось.
– Что вы и делаете сейчас в Берлине? – вежливо спросил представитель «Бундесбанка».
Миссис Харрингтон торопливо повернулась к меццо-сопрано и сказала:
– Что вы слышали о новой постановке оперы «Парсифаль»?
– «Ты видишь, сын мой, здесь время превращается в пространство…»
Эти слова дали возможность миссис Харрингтон, меццо-сопрано и даме – директору музея начать обсуждение сюжета вагнеровского «Парсифаля» с точки зрения философских аллюзий и символов. Это оказался богатейший источник материала для послеобеденного разговора. Но я устал их слушать и нашел, что намного приятнее поспорить с Поппи насчет относительных достоинств разных напитков, скажем, «алколь бланк». И действительно ли «пуар», «фрамбуаз», «кетче» или «мирабель» были самыми вкусными. Этот спор остался неразрешенным из-за того, что предложили угощения из буфета Харрингтона. Затем Поппи встала и произнесла:
