Фрэнк облизнул губы и поощрительно улыбнулся, старательно показывая, что он весь внимание, хотя наверняка слышал эту историю неоднократно.
– Я принялся докапываться, – сказал Джо Броуди. – И этим человеком оказался ваш приятель Вернер, не знаю, как его там дальше.
– Вернер Фолькман, – подсказал я.
– Фолькман. Верно! – согласился Броуди. – Мы поочередно снимали подозрения с других. На одного из них – Трента, Джайлса Трента – пришлось затратить больше времени, поскольку в Лондоне уперлись и не хотели дать нам возможность ознакомиться с личным делом. Но он тоже оказался чист. – Броуди снова ухватился за свой нос. – Поверьте мне, утечка информации произошла из-за Фолькмана. Таких расследований я провел сотни.
– И ни разу не ошибались? – спросил я.
– Серьезных ошибок я не допускал, – заверил Броуди. – Я не стремлюсь подозревать всех подряд и таким образом самоутверждаться. Уверен, это сделал Фолькман. Не Трент и никто другой, если, конечно, кто-то из других не водил меня за нос и не преуспел в этом. Так что можете сказать коллегам в Лондоне, что Фолькман не имеет допуска к работе.
– Ну, а если я вам скажу, что в настоящее время Трент тоже лишился допуска? – спросил я.
– Святые небеса! – воскликнул Броуди, не выказывая, однако, сильного волнения. – Неужто и он попадет в черный список?
– Кажется, на всем этом поставлен крест, – заметил я. – Но вам придется долго меня убеждать, что Трент тоже не представлял для вас довольно основательной проблемы.
– Я понимаю ваши чувства, коллега, – сказал Броуди. – Расследование и изучение материалов ничего не стоят, если они не могут в конечном счете развеять предубеждения.
– Кто угодно, только не Вернер, так что ли? – спросил Фрэнк.
– Нет! – сказал я. – Так резко вопрос не стоит.
– Бернард учился вместе с Вернером в школе, – пояснил Фрэнк.
– Ваша преданность делает вам честь, мой дорогой, – сказал Броуди. – Господи, я знаю типов, которые в такой ситуации не пощадили бы собственных жен.
Фрэнк Харрингтон расхохотался, и Броуди последовал его примеру.
На следующее утро я завтракал вместе с Лизл. Сидели в комнате, называемой ее кабинетом. Балкон выходил на Кантштрассе с интенсивным движением транспорта.
Комната Лизл выглядела чудесно. Я помнил ее с тех времен, когда был еще ребенком. Мне разрешалось входить сюда только в те дни, когда здесь раз в месяц появлялся мой отец платить по счетам. Помимо фотографий в рамках на стенах, глазам ребенка здесь открывались тысячи других волшебных вещей. На низких столиках – шкатулки из слоновой кости для нюхательного табака; бронзовая пепельница, сделанная после Первой мировой войны из куска снарядной гильзы, с выбитыми на ней словами: «ПОДАРОК ОТ ЛЕМБЕРГА»; спаянные краями в виде восьмерки русские солдатские пуговицы; два раскрытых веера с японским ландшафтом; небольшой фарфоровый дирижабль с надписью «Берлин – Штаакен» вдоль борта; театральный бинокль, отделанный перламутром; неисправный серебряный дорожный будильник… Но маленького мальчика больше всего, конечно, восхищала прусская медаль, награда дедушки Лизл. Сделанная ювелиром с большим искусством, она лежала на выцветшем красном вельвете в серебряной рамке. Горничная Лизл начищала эту оправу еженедельно.
Завтрак был накрыт на небольшом столе вплотную к окну, приоткрытому ровно настолько, чтобы ветер играл кружевными шторами, но при этом не мог хоть чуточку пошевелить накрахмаленную скатерть. Лизл восседала в высоком обеденном кресле, откуда могла встать без посторонней помощи. Я пришел точно в назначенное время. Ничто так не осложняет жизнь, как опоздание на встречу с представителем немецкой национальности.
– Мой любимый, – по-немецки сказала Лизл. – Поцелуй меня. Я не могу скакать вверх-вниз из-за этого распроклятого артрита.
Я нагнулся и осторожно коснулся губами, стараясь даже малость не смазать румян, пудры и губной помады, наложенных толстым слоем. Я подумал, что Лизл, вероятно, пришлось встать очень рано, чтобы успеть привести в порядок волосы и «нарисовать» лицо.
– Ничто здесь не меняется, – заметил я. – В твоей комнате, как всегда, очень мило.
Она засмеялась.
– Нет, нет… – Она опять сказала по-немецки, с неподражаемым берлинским акцентом: – Най-ен, най-ен…
Слушая ее, я чувствовал, будто нахожусь дома.
– Но ведь здесь все сохранилось, как и во времена, когда был жив мой отец, – заметил я.
Лизл нравилось, когда хвалили ее комнату.
–Здесь все сохраняется в том виде, как было при жизни моего отца, – сказала она. И оглянулась по сторонам, словно желая убедиться, что говорит правду. – В течение нескольких лет тут, на камине, стояла фотография фюрера – с его дарственной надписью. Но мы вздохнули с облегчением, когда на его место можно стало опять поместить кайзера Вильгельма.
– Даже без его дарственной надписи, – подхватил я.
– Ах ты, проказник! – пожурила она и сдержанно улыбнулась. – Значит, ты сделал работу и отправляешься домой к милой жене и замечательным деткам. Когда ты их привезешь сюда познакомиться, дорогой?
– Скоро, – пообещал я, наливая кофе.
– Поскорее бы, – сказала она и засмеялась, – не то тетушка Лизл может до этого не дожить. – Она отщипнула кусочек хлеба и добавила: – Вернер говорит, что у нас, немцев, слишком много выражений, связанных со смертью. Это верно? Ты, иностранец, замечал?
– По-английски мы выражаемся иносказательно: «смертельный выстрел», «смертельное письмо», «мертвый огонь» и так далее. В немецком существуют более точные выражения, причем для каждого значения употребляется иное слово.
– Вернер утверждает, что у немцев существует тысяча слов для обозначения смерти, точно так же, как у эскимосов, как свидетельствуют знатоки, есть немало слов, обозначающих снег. А у евреев много разных синонимов «идиота».
– В самом деле?
– «Шмо», «шлемьель», «шноок», «шмук»…
Лизл рассмеялась.
– Ты часто видишь Вернера? – спросил я.
– Он очень внимателен ко мне. Мне сейчас одиноко, поскольку ходить трудно. Так вот, он заглядывает всякий раз, когда ему по пути. Ему примерно столько же лет сейчас, что и тебе.
– Он чуть старше, но мы учились в одном классе.
– Я помню ночь, когда он родился. Это случилось первого марта сорок третьего. Был очень сильный налет – горели дома на Бахштрассе и Сигизмундхоф. Пострадала улица Унтерден-Линден, разрушен переход на Фридрихштрассе. На территории итальянского посольства нашли невзорвавшиеся бомбы. То же самое обнаружили возле дома Рихтгофена. От взрыва остановились часы на Ку-Дамн, и с тех пор они показывают половину восьмого. Иногда я Вернеру говорю: «Ты остановил часы в ту ночь, когда родился». Его мать работала у нас поварихой. Они с мужем жили в мансарде, четвертая дверь отсюда. Я пошла туда как раз перед тем, как у нее начались схватки. Да, Вернер родился в этом доме, ты об этом знал? Ну конечно, знал. Я, вероятно, рассказывала тебе тысячу раз.
– Вернер, – повторил я. – Это подходящее имя для хорошего еврейского мальчика?
– У них одно имя дается для людей, второе – для членов его семьи, – сказала Лизл. – Так они всегда поступают.
– Ты прятала всю их семью, Лизл? Что было с его отцом?
– Он был здоровым, сильным мужчиной – Вернер фигурой пошел в него – и работал всю войну могильщиком на еврейском кладбище в Вайсензее.
– И его ни разу не арестовали?
Она улыбнулась той улыбкой, которую я замечал и на других немецких лицах. Такой взгляд предназначался тем, кто никогда не сможет понять.
– Неужели ты думаешь, что нацисты допустили, чтобы арийцы, найдись среди них такие безумцы, стали хоронить еврейских мертвецов? Нет, наци никогда не арестовывали тех, кто работал на кладбище в Вайсензее. Когда в сорок пятом пришли русские, там еще свободно разгуливал раввин. Он работал могильщиком вместе с отцом Вернера.
Она рассмеялась, но я себе не мог позволить. Над такими вещами имели право горько смеяться только те, кто оставался здесь в момент прихода русских.
