Прямо против входа в бухту высоко в гору поднимается почти отвесная лестница в полсотни ступеней, крутых и скользких. Лестница ведет в стиснутое сопками ущелье, где тесными и неровными рядами прилепились дома поселка.
Вообще-то дома здесь строились всюду, где только была хоть какая-нибудь к этому возможность, но, когда ставили сруб дома капитана «Вайгача», этой возможности уже не было. Вергун буквально вгрызался в скалу и «прилепил» свое «ласточкино гнездо» высоко на западном склоне сопки.
К дому капитана вело сорок шесть ступеней деревянной лестницы, окаймленной веревочными, словно у трапа, леерами.
В доме Вергуна праздновали «отвальную». Утром «Вайгач» уходил в море. «Отвальная»— старинный обычай этих мест, сохранившийся с тех неблизких времен, когда поморы ходили в суровое Баренцево море на утлой еле с косым парусом. Многие из них тогда не возвращались назад, и «отвальная» была не только праздником промыслового мужества, но и своеобразным прощанием с людьми, которым, возможно, не суждено возвратиться назад. Теперь рыбаки выходили промышлять на отличном дизельном судне, устойчивом, не боящемся ни шквальных северо-западных ветров, ни большой океанской волны, однако дедовский обычай сохранился, утратив былые черты обреченности.
Праздник в доме Вергуна объяснялся не только тем, что утром он уходил в море. Для помора море, что для крестьянина пашня, — дело привычное. Сейнер «Вайгач», как передовое рыболовецкое судно, получил первым на станции шелковые сети — капроновый дрифтерный порядок. Несколько сетей лежали здесь же на отдельном столике в красном углу комнаты.
Гости собрались за длинным столом, покрытым узорчатой скатертью.
Справа от хозяйки расположился заместитель директора MPC, представительный мужчина с черными тараканьими усами. Рядом с ним — пучеглазая, круглая, как кубышка, жена Щелкунова с янтарным ожерельем на шее. Сразу за ней сидели: председатель поселкового Совета Татьяна Худякова, скромная миловидная женщина во всем черном, капитан рыболовного траулера «Акула» в рыжем свитере и кожаных бахилах и помощник механика Тима. Капитан траулера «Самсон», бывалый моряк с прокуренными усами, помощник капитана Щелкунов и штурман Плицын со своей молодой женой Валей, веселой женщиной, устроились по другую сторону стола, во главе которого сидели хозяин дома Михаил Григорьевич и Глафира. Она — статная, выше его на голову, красивая, властная, он — маленький, с темным, изъеденным морщинами лицом и молодыми ясными глазами.
Глафира была койдинская.
Есть такое знаменитое село в горле Белого моря, у самого залива Мезенского. Много известных моряков и зверобоев дала Северу Койда. Полярный капитан Воронин считал койдян своими учителями в науках морского ледового плавания.
Сама Глафира неохотно рассказывала о своем прошлом. Так, если женки одни вечеряют да меж ними пойдут доверительные разговоры, скажет о себе:
«Мамки своей я не помню. С отцом мы жили, он кормщиком был. В артели ему, видишь, обида вышла, так он один промышлял. Я подросла, ему яруса наживляла, сети чинила. В Восточную Лицу треску промышлять с ним ходила, на Канин за навагой хаживали. Потом мне уже шестнадцать было, по одинке много не заработаешь, сговорился отец с людьми и пошел на Моржовец зверя бить. Припай оторвался, место было приглубое, его льдиной по голове колонуло, он и пошел ко дну. Искали — не нашли. Жила я одна. Какая жизнь безотеческа? Забила избу досками и запоходила в Архангельск, на верфь поступила. Ничего. Работала. Думала, так и не будет мне уносного ветра, ан сколько лодья по морю не рыщет, а на якоре ей быть. Пришел и мой… дролечка… [58]»
На этом воспоминания Глафиры всегда кончались. Как бы она женкам ни доверяла — сокровенного не рассказывала.
А было это в июне сорок первого года.
Приехал в Архангельск из порта Георгия моторист Александр Кондаков. Имел он задание от артели получить на верфи мотобот и перегнать его своим ходом в порт Георгий. Кондаков — парень молодой, красивый. Получил Александр мотобот, окрестил его «Звездочкой» и увез Глафиру, потому что:
Рыба по суху не ходит,
Без воды не может быть;
Парень девушку полюбит,
Без нее не может жить[59].
И стала «Звездочка» путеводной звездой Глафиры, а трое суток перехода до Георгия — свадебным ее путешествием.
Вышли они из Архангельска безветренным мирным днем, а когда пришли в порт Георгий, Александра уже ждала повестка в военкомат.
Только день они и прожили вместе, только три письма и получила она от Саши.
Осталась Глафира ни девка, ни женка, а так — неизвестно кто.
Восемь лет она ждала Александра.
Однажды весной, укрываясь от шторма, зашел в бухту сейнер «Удачливый», приписанный к Мурманскому рыбному порту. Сошел на берег капитан Вергун и встретил Глафиру Кондакову.
Эта встреча и решила судьбу Вергуна, он ушел из Мурманского порта и получил назначение на сейнер «Вайгач».
Два года Вергун, как говорили рыбаки, ходил вокруг Глафиры. Не докучая своим чувством, Вергун приходил к ней, молча пил горький от крепости чай, переворачивал стакан на блюдце и… уходил.
Оба они были одиноки.
Третий год тому пошел, как взяла Глафира узелок со своими вещами и пришла к Вергуну.
Домик Кондакова стоял на отшибе, за поселком, в маленькой пади. Два раза в неделю Глафира ходила в старое домовище, мыла пол, скребла, чистила, прибирала постель, выходила на крыльцо, положив у порога тряпичный коврик для ног, вешала на дверь тяжелый амбарный замок и прятала ключ под край половика.
Вергун знал об этом, знал и молчал: он очень любил эту женщину.
Тем временем «отвальная» была в разгаре, заместитель директора держал речь за праздничным столом.
— Высокое доверие оказано вам, Михаил Григорьевич, и всей команде «Вайгача», — говорил замдиректора. — Двадцать тысяч рублей перечислила MPC за этот капроновый дрифтер! Сто пятьдесят килограммов капрона, товарищи, это надо понимать! Пять лет мы просили в управлении морлова капроновые сети и вот получили! Большое событие в нашей жизни, это надо ценить, товарищи! Нашу первую капроновую сеть мы даем, Михаил Григорьевич, тебе, как лучшему капитану-промысловику! А кому много дается, с того, это, много и спросится!
Жена Плицына, еле сдерживая смех, считала, сколько раз замдиректора скажет «это».
Тараканьи усы замдиректора, когда он говорил, поднимались и опускались.
Щелкунов, сложив руки на животике и наклонив голову, слушал замдиректора с выражением благоговения на лице.
В избе было жарко. Гости пили пиво, утирались полотенцем, лежащим на коленях. Стол был уставлен всякой снедью. Здесь и рыбники (запеченные в тесто целые рыбины), и семга душистая, и зубатка парового копчения, маринованные сельди щелкуновского приготовления, пироги с палтусом, шаньги со сметаной, ягодники с морошкой, мясо, нарезанное крупными ломтями, с лавровым листом и перцем — словом, угощение славное!
А замдиректора все говорил:
— И хотя капроновая нитка высокой прочности, но обращение требует деликатное. Беречь это добро надо. Государство тебе доверило— оправдай это…
— Ур-ра! — крикнул Тимка и, звякнув своим бокалом о бокал начальства, выпил.
Пиво пилось легко, хмель забирал не сразу, исподволь.
Щелкунов вертелся возле сети, словно курица возле насеста, и кудахтал:
— Экая сеть! Богатство! Рыбаки-то все лопнут от зависти! Ну, селедка, держись! Теперь бы только с косячком потрафило. Вот это сеточка! Ай да заместитель председателя, ай да уважил, удружил!! — Щелкунов сети щупал, тянул на разрыв, только что на зуб не пробовал.
— Ты бы, Глафира, спела, — попросил Вергун.
Она только глаза на него повела да углами губ улыбнулась.
— Спела бы, Глафира Игнатьевна! — попросила Щелкуниха.
Тимка взял в руки тульскую трехрядку и, перебирая лады, вопросительно посмотрел на Глафиру.
