– У меня тетя в Америке. – Мне казалось, что нужно во что бы то ни стало подружиться с ним.
– О, в Америке, – произнес американец.
– Да, в Бруклине.
– Я тоже живу в Бруклине, – сказал американец, – и Бруклин большой.
– Какой? – спросил я. – Как этот город?
Я хорошо знал, что он такой большой, как наш город, Каникатти и Джирдженти, вместе взятые, и что это всего лишь один из районов Нью-Йорка, но мне не хотелось, чтобы разговор иссяк.
– Больше, больше, – ответил американец.
– Он величиной с Палермо, – сказал Филиппо, – я знаю. Мой отец был в Америке.
– Да, пожалуй, как Палермо, – согласился солдат.
– В Палермо, – сказал я, – есть море, и в Порто Эмпедокле море есть; я был до войны в Порто Эмпедокле, но ничего, кроме лодок, не помню. А в Бруклине есть море?
– Нет, но оно близко, – ответил солдат, – мы ездим к морю на машинах.
– А Бруклин красивый? – спросил Филиппо; мне же хотелось продолжить разговор о машинах.
– Нет, – признался американец, – здесь красивей.
– А как война? – спросил я. – Тебе нравится на войне?
Солдат улыбнулся, потом сказал:
– Война – паршивая штука, из-за нее умирают даже такие малыши, как вы. А здесь красиво.
Небо над двором было как вода, когда в ней растворяют синьку, облака заменяли пену, построенная из песчаника колокольня церкви св. Иосифа казалась золотой.
– Пойдешь со мной? – предложил бригадир.
Солдат ушел, не попрощавшись с нами.
Назавтра мы снова были во дворе казармы. Солдат сидел на прежнем месте, читал книгу и жевал резинку. Увидев нас, он сказал: «Алло», – и продолжал читать. Немного погодя он закрыл книгу, вынул пакетик резинки и протянул нам по одной.
– Чунга, – объяснил он, – это называется чунга.
– А как называются конфеты? – спросил Филиппо.
– Кенди, – ответил солдат, – в Америке любые кенди есть.
– А здесь нет кенди, – сказал я.
– И картошки нет, – прибавил Филиппо, – я уже забыл, какой у нее вкус, у картошки, когда я был маленький, мы всегда ели картошку.
– Картошку, – сказал я, – втихую продает у нас один муниципальный стражник, дорого продает, мой отец говорит, что выгоднее покупать мясо.
– Тоже скажешь, – запротестовал Филиппо, – мясо, тут хлеба нет, а ты захотел мясо найти.
– Почему вы не привозите нам пшеницу? – спросил я американца. – Отец говорит, что вы выбрасываете ее в море, пшеницу.
– Неправда, в море мы ее не выбрасываем, – ответил он. – У нас нет кораблей, чтобы возить пшеницу, вот кончится война, тогда и привезем.
– А скоро война-то кончится? – спросил я. – После войны моя тетя приедет.
– Правильно, приедет твоя тетя из Бруклина. Но война – долгая штука, кто знает, когда она кончится.
– У моей тети магазин в Бруклине, – объявил я, – большой магазин: до войны она присылала нам посылки и вкладывала доллары в письма, а на рождество даже мне прислала целый доллар.
– У него тетя богатая, – сказал Филиппо солдату.
– У нее две машины, – объяснил я, – и одна большая и вся блестит, я видел на фотокарточке.
– Кончится война, и твоя тетя приедет на большой красивой машине, – сказал солдат. – Я тоже приеду на машине. Здесь красиво.
– А у тебя есть машина? – спросил я. – Какая?
– В Америке у нас у всех машины. Вот моя, – и он вынул из кармана бумажник, а из бумажника фотографию. На ней была длинная сверкающая машина, рядом стоял он, положив руку на дверцу, толстая женщина в цветастом платье и двое детей в свитерах; сзади были деревья.
– Твоего отца тут нет, – сказал я.
– Нет, мой отец умер.
– Я один раз видел мертвого, – сказал Филиппо, – это был немец, его вытащили мертвым из самолета, который близко от города упал. А потом ночью он мне приснился, мне казалось, что он живой, больше я не хожу смотреть на мертвых.
– А что тебе сделают мертвые? – спросил я. Сам я никогда не видел их, да и не жалел об этом. – Когда люди умирают, их больше нет. Я бы хотел посмотреть на мертвого немца. А ты видел мертвых немцев? – спросил я солдата.
– Да, – ответил он, – много видел, и американцев мертвых видел, и англичан, и французов, и австралийцев.
– Да, но немцы ведь плохие, – сказал Филиппо, – лучше, чтобы умирали немцы.
– Сейчас война, поэтому лучше, чтобы они умирали, – сказал солдат. – Чем больше немцев умрет, тем скорее мы победим.
– Россия тоже победит, – сказал Филиппо.
– О, Россия! – сказал солдат.
– Россия не такая, как Америка, – заметил я.
– Да, – согласился солдат, – Россия совсем другое дело.
Дядя сидел дома и с утра до ночи слушал радио.
– Сукины дети, – ругался он, – кто знает, куда они его дели.
– Да заткнись ты, – иногда взрывался отец. – Тебе все еще охота наряжаться клоуном, мало тебе того, что он натворил.
– А что он такого натворил? – спрашивал дядя. – Италию уважали, перед ней трепетали. Жизнь была хорошая. Порядок был. Ты ведь и сам клоуном наряжался и утверждал, что он был великим человеком. Чем же он тебе насолил вдруг, ну чем?
– По-твоему, война, которую он развязал, пустяки? – отвечал отец. – Конечно, для тебя это пустяки, ты прав, на войне другие маются, а тебе от нее ни холодно, ни жарко…
Как-то вечером по радио выступил Орландо, он сказал, что снаряды, летевшие из Сицилии в Калабрию, служили связующим звеном между Сицилией и Италией, этот образ остался у меня в памяти.
Отец говорил:
– Орландо великий человек.
Дядя не соглашался:
– Как же, как же, он спасет Италию, этот старик, впавший в детство, держи карман шире.
– Да, – настаивал отец. – У этого старика голова на плечах, а вот дуче твой псих, в сумасшедшем доме ему место, так даже Боккини считал, он однажды по секрету сказал это Чиччо Карделле, который большая шишка в министерстве.
– Ишь ты, – не сдавался дядя, – он мне говорит о Боккини. Сплошные предатели, вот кто они все.
– Все его предавали, – возвышал голос отец, – ты один не предавал. Да и как ты мог предавать его, прилипнув задницей к этому креслу и вопя что ни праздник: «Дуче! Дуче!»?
– Да не ори ты, – просил дядя, – а то услышат на улице. При той должности, какую я занимал, меня заберут и увезут прямо в Орано, неизвестно еще, довезут ли, ведь им ничего не стоит сбросить меня в море по дороге.
Дядя прямо заболел от страха, я пользовался этим его состоянием, чтобы немного позабавиться. Я принимался петь: «Дуче, дуче, погибнем за тебя!» – и дядя лез на чердак, где я горланил, и говорил:
– Паршивец, неужели ты не понимаешь, что подводишь меня? Ведь меня в Орано увезут!
Я начинал хохотать, и тогда он напускал на себя торжественность:
– Италия плачет, а ты ржешь. Да пойми же ты, у нас враг в доме…
Американского солдата звали Тони, он родился в Калабрии, а в Америку его увезли, когда ему был год, теперь он ждал отпуска, чтобы съездить в Калабрию, там в небольшом городишке у него жили родственники. Американцы уже были в Калабрии, «связующее звено» сыграло свою роль.
Я спрашивал, любит ли он своих калабрийских родственников, я хотел узнать, могли ли моя тетя и ее дети любить меня и мою мать. Тони ответил:
– Они бедные.
Я спросил:
– Какие бедные? Мы, по-твоему, бедные?
– Они беднее вас, – ответил Тони, – они спят в одной комнате с овцами, дети ходят босиком.
– А ты посылал бы им деньги из Америки, – посоветовал Филиппо, – и они покупали бы ботинки.
– Я несколько раз посылал, – ответил Тони.
– Теперь вот война кончится, – сказал я дипломатично, как будто все зависело от Тони, – и американцы привезут ботинки для всех, ботинки и хлеб, целые пароходы придут.
– Американцы работают, – сказал Тони, – они работают, и у них есть ботинки, есть красивая одежда, хорошие дома и машины, а итальянцы не хотят работать.
– Я хочу работать, – заметил Филиппо, – и мой отец работает. Отец говорит, что это богатые отнимают у нас хлеб.
– Вот ты и должен работать, чтобы стать богатым, – заявил Тони, – в Америке все работают и становятся богатыми.
