– У моего отца есть дядя, – сказал я, – который не работает и все равно богатый.
– Здесь никто не работает, – сказал американец, – ни богатые, ни бедные. Для богатых тут благодать, лучше даже, чем в Америке.
– Я бы хотел поехать в Америку, – признался я. – Заработал бы денег и потом вернулся бы, купил бы себе хорошую машину и вернулся бы.
– А я бы не поехал, – заявил Филиппо. – После войны не будет больше богатых.
– Будет еще больше, чем раньше, – сказал Тони, – причем те, кто были богатыми, сделаются еще богаче, и никто по-прежнему не захочет работать.
– Но разве вы не прогоните фашистов? – удивился Филиппо. – Если вы их прогоните, наступит социализм.
– Мы воюй, а вы потом социализм устроите, – сказал Тони. – Нечего сказать, в хорошем мы выигрыше будем. На этот счет я бы кое с кем потолковал.
– Это с кем же? – поинтересовался я.
– С одним человеком в Америке, – ответил он.
Вечером зазвонили колокола; моя мать подумала, что где-то пожар или еще какое несчастье, но с улицы крикнули, что заключено перемирие, мать начала молиться, благодаря бога за то, что многие дети останутся в живых. Дядя нервно расхаживал по комнате, приговаривая:
– И что они себе думают, эти немцы, хотел бы я знать. Этого нам только недоставало! Если же немцы считают так же, как я, тогда я хотел бы поглядеть на этого хрена Бадольо и заодно на другого – на шибздика, этого предателя.
Мой отец говорил:
– А ты где был? Взял бы, да и пошел продолжать войну, то-то кукольный театр был бы! Честь, союз, дружба… Прихвати с собой сабельку и наведи там порядок.
Воспользовавшись тем, что спор становился все оживленнее, я выскользнул из дому. На площади толпился народ – перед церковью св. Анны, единственной церковью, которая не участвовала в хоре колоколов, люди требовали, чтобы священник велел звонить, а тот, высунувшись из окна, кричал:
– По-вашему, это праздник, да? Неужели вам не ясно, что мы проиграли? Поимели бы совесть!
В конце концов у кого-то лопнуло терпение, и он выстрелил в колокол, на что священник завопил: «Разбойники!» – и поспешил захлопнуть окно.
Дядя заявил потом, что в нашем городе всего двое мужчин – он и священник из церкви св. Анны.
Тони был высоким блондином, моему отцу не верилось, что его родители— калабрийцы, все калабрийцы, которых знал отец, были малорослыми и черноволосыми, а по дядиным словам выходило, что все калабрийцы— тупицы, что Италия огромная страна, но калабрийцы – тупицы, сардинцы – продажные шкуры, римляне – плохо воспитаны, неаполитанцы – побирушки…
По воскресеньям Тони ходил к мессе, и, когда все вставали, видно было, что в нашем городе нет ни одного человека такого высокого роста, как он. После мессы, где он принимал причастие, мы шли с ним в кафе. Мы спрашивали, есть ли церкви в Америке. Тони говорил, что церкви есть и что люди в Америке религиозней, чем у нас. Еще мы спрашивали, что делается в Америке по воскресеньям. Слова Тони рисовали перед нами грустную воскресную картину: для нас воскресенье – это площадь, забитая народом, лотки и голоса продавцов, а американцы искали уединения и тишины – на охоте или на рыбалке.
– А ребята чем занимаются? – интересовались мы.
– Играют в разные игры.
– Моя тетя, – сказал я, – однажды прислала мне роликовые коньки. А на что они мне? Когда я захотел покататься на них, я чуть башку не разбил.
– Здесь коньки ни к чему, – согласился Тони. – Не те дороги.
– А в Америке какие дороги?
– Широкие и ровные, – ответил он. – По ним не меньше десяти машин в ряд едут, и пыли нет.
– В Америке, – сказал Филиппо, – поезда даже под землей ходят и даже по воздуху. Вот бы прокатиться на таком, только не под землей, а по воздуху.
– А ты, часом, не спутал поезд с самолетом? – спросил я. – В жизни не слыхал, чтобы поезда летали.
– Да нет же, они не летают, – объяснил Тони. – Для них построены высокие железные мосты, и поезда идут по этим мостам. Мосты высокие, и поезд идет над городом.
– Прямо над домами? – поразился я. – А что, если он упадет?
– Как же он упадет? – спросил Филиппо. – Мост-то железный. Спорить готов, ты бы испугался сесть в такой поезд.
– Я за дома боюсь, которые внизу. Вот уж чего бы я не хотел, так это жить в доме под таким мостом.
– А я ничего не боюсь, – расхвастался Филиппо.
– Неправда, ты мертвых боишься, – уличил я его. – Увидишь мертвого, а потом всю ночь дрейфишь.
– Мертвые тут ни при чем. Правда, ведь мертвые ни при чем? – спросил Филиппо у Тони.
– Нет, при чем, – ответил Тони. – Человек боится мертвых потому, что сам не хочет умереть.
– Я не хочу умереть, – сказал я.
– Значит, ты боишься мертвых, – обрадовался Филиппо. – Никому не хочется умирать, и все мы боимся мертвых.
– Солдаты хотят умирать, – сказал я.
– Солдаты должны прогнать фашистов и ради этого готовы умереть, – заявил Филиппо. – Мой отец готов был сесть в тюрьму, а солдаты готовы умереть. Это разные вещи.
– А что делали фашисты? – спросил Тони.
– Ничего не делали, – ответил я. – Мой дядя был фашистом и ничего не делал, он никогда ничего не делал!
– Может, и ничего не делали, – согласился Филиппо. – А мой отец хотел в тюрьму сесть, так мать говорит.
В Италии оказался мой двоюродный брат, он воевал здесь, но из его письма мы не смогли понять, где именно: он писал, что, если ему дадут отпуск, он нас навестит. К его письму было приложено письмо от моей тети и пять или шесть бумажек по тысяче лир.
«Дорогая сестра, – писала тетя, – может быть, мой сын попадет в Италию, и поэтому я тебе пишу это письмо в надежде, что оно найдет вас в добром здоровье, в каком мы, спасибо Господу, пребываем. У меня сердце болит за моего сына Чарли, который уезжает на войну, но я надеюсь, что Пресвятая Дева защитит его. Дела у нас идут хорошо, моя дочь Грейс вышла замуж за одного еврея, но парень он неплохой и работящий, и у него парикмахерская рядом с нашим магазином, правда, сейчас он тоже в армии, да защитит его Пресвятая Дева. Эта война нам ни к чему, но Господь не допустит, чтобы в мой дом пришло несчастье, я пообещала Мадонне – покровительнице нашего города – кольцо, которое ношу на пальце, когда война кончится, я его привезу сама, война должна бы скоро кончиться, Америка сильная и победит…»
Мать плакала от радости, читая письмо, самые важные новости она повторяла отцу:
– Грация вышла замуж, моя сестра пообещала кольцо Мадонне дель Прато…
И когда дядя услышал о силе Америки и о том, что она победит, он начал урчать, как кошка, жующая требуху:
– Америка победит, да? Сволочи, все забыли, забыли, как их уважали, ведь раньше-то на итальянцев плевали, это фашизм заставил уважать их за границей! А теперь все снова на нас плевать будут, вот уж я посмеюсь, когда вся эта хреновина кончится! – Он не кричал, чтобы не вывести из себя мою мать, да и время для этого было неподходящее; он именно скалился и урчал, как кошка над требухой.
Я рассказал Тони:
– Тетя письмо прислала, она считает, что Америка победит.
– Победит фашистов, – поправил меня Филиппо, у которого на этот счет был заскок. – Фашистов и немцев.
– Мы победим в войне, – сказал Тони. – Мы выиграем войну, и я вернусь в Америку.
– В Бруклин, – уточнил я. – А потом сядешь в машину и опять приедешь сюда.
– Да, – согласился он, – приеду. Как надоест работать, так и приеду. Здесь здорово, если не работаешь.
Тони уехал в октябре. За ним пришел джип, я чуть не плакал. Он подарил нам пакетики чунги и кенди в трубочках, уже из машины помахал нам рукой и сказал:
– Гуд бай.
Остаток дня показался нам длинным и пустым, мы провели его в самых неистовых играх.
В школу мы ходили неохотно, Филиппо плохая учеба сходила с рук, потому что его отец сидел в Комитете освобождения, а наш учитель был раньше командиром фашистской манипулы; мне же не везло, учитель вызывал моего отца и говорил ему, что заниматься со мной – все равно что толочь воду в ступе, отец заставлял меня сидеть дома и готовить уроки, а матери велел никуда меня не пускать. Но я знал, что все останется по-прежнему: едва отец заводил речь о воспитании, как его перебивал дядя:
