— Ты полицию имеешь в виду?
— Что ты, очнись! Кому охота связываться с законом? Мы от полиции держимся подальше. Если они нас не трогают, конечно.
— А недавно у вас не было неприятностей с полицией?
— С полисменами у нас уговор. Они нас не трогают, и мы их не трогаем. Да уж который месяц ни одной стычки. Все тихо, спокойно.
— А тебе это нравится?
— Почему нет? Кому нужно получить по черепушке-то? „Гроверы" хотят мира. Мы никогда по кустам не прячемся, но и неприятностей сами себе не ищем.
— Значит, никаких неприятностей от полиции?
— Да так, ерунда. Говорить не о чем.
— А что за ерунда?
— Да пустяки, говорю же. Один из ребят накурился травки[36]. Забалдел, понял? Кокнул витрину в магазине, для смеха, понял? А тут его полисмен и прихватил. Дали условно.
— А какой полисмен его прихватил?
— Зачем тебе знать?
— Просто интересно.
— Один из быков, не помню кто.
— Детектив?
— Я же ясно сказал — бык.
— Ну и как остальные „Гроверы" к этому отнеслись?
— В каком смысле?
— Что детектив арестовал одного из ваших?
— Чего там! Пацан был новичком, не в курсе еще. Начнем с того, что нечего было совать ему рифер[37]. С непривычки рифер такого с человеком сотворить может!.. Да что взять с пацана!
— Значит, „Гроверы" не обиделись на того полисмена, что его задержал?
— Слушай, ты куда клонишь, а, мистер? — Глаза Рипа внезапно затянула пелена враждебности.
— Да никуда, что ты?
— Как, ты сказал, тебя зовут?
— Сэвидж.
— Ты почему интересуешься, что мы имеем против полисменов?
— Просто так. Из любопытства.
— Так, — решительно поднялся из-за стола Рип. — Мне пора.
— Посиди немного, — попросил репортер. — Хотелось бы потолковать еще кое о чем.
— Тяжелый случай, папаша. А мне нет. Спасибо за выпивку. Еще увидимся. — Рип вышел из кабины.
— Обязательно! — крикнул ему вслед Сэвидж.
Он следил, как парень вразвалку шел через бар. Дверь открылась, хлопнула, и Рип исчез из виду.
Сэвидж разглядывал свой стакан. Все-таки, значит, были трения между „Гроверами" и каким-то полисменом, вернее, детективом. Следовательно, его версия не так уж и притянута за уши, как это пытался представить наш славный лейтенант. Рассеянно прихлебывая джин, репортер погрузился в раздумья. Допив, заказал еще. Минут десять спустя вышел из бара, разминувшись по дороге с двумя щеголевато одетыми мужчинами.
Это были Стив Карелла и патрульный полисмен в штатском — патрульный полисмен по имени Берт Клинг.
Когда Буш добрался до дому, он был совершенно без сил.
Буш ненавидел сложные расследования, но только потому, что внутренне чувствовал себя неспособным справиться с ними. И он отнюдь не шутил, когда говорил Карелле, что, по его мнению, детективы не блещут каким-то уж особенным умом. Он твердо верил в это, и когда бы он и его коллеги ни сталкивались с трудным делом, эта его теория получала еще одно подтверждение.
Ноги и упрямство — вот и все, что требуется детективу.
На данный момент вся их беготня ни на шаг не приблизила их к убийце. Упрямство? Это еще один необходимый компонент. Они, конечно, не отступятся. До тех пор, пока им не повезет. Когда? Сегодня? Завтра? Никогда?
К черту дела! Я дома, подумал Буш. Человек имеет право хотя бы на такую роскошь, как оставить все эти чертовы дела в конторе. Человек имеет право на несколько безмятежных часов со своей женой.
Он зло вставил ключ в скважину, резко повернул его и распахнул дверь.
— Хэнк, ты? — окликнула Элис.
От ее голоса веяло прохладой и покоем. От Элис всегда веяло прохладой и покоем. Элис была удивительная женщина.
— Я, — отозвался Буш. — Ты где?
— В спальне. Иди сюда, здесь такой ветерок, просто прелесть!
— Ветерок? Все шутишь.
— Нет, серьезно.
Он снял пиджак и бросил его на спинку стула. По дороге в ванную начал снимать рубашку. Буш никогда не носил маек. Он не верил в теорию о том, что нижнее белье впитывает пот. Нижняя рубашка, считал он, есть просто дополнительный предмет одежды, а в такую погоду одежда, по идее, должна быть как можно ближе к костюму Адама. И потому Буш содрал с себя рубашку почти с яростью. Его широкая грудь поросла курчавыми рыжими волосами, по правой руке стекал извилистый ножевой шрам.
Элис, одетая в белую блузку и черную прямую юбку, лежала в кресле у открытого окна, устроив босые ноги на подоконнике. Слабый ветерок тихо шевелил легкую ткань юбки. Сегодня она собрала свои светлые волосы в конский хвост, перетянутый ленточкой. Он подошел к ней и чмокнул в подставленную щеку, заметив бисеринки пота на ее верхней губе.
— Выпить хочешь? Сейчас приготовлю, — она легко скинула ноги с подоконника, юбка взметнулась и опала, на мгновение перед Бушем таинственно мелькнула зовущая белизна бедер.
Хэнк молча следил за ее движениями, думая про себя, что же в этой женщине есть такого, что так волнует и возбуждает, неужели все мужья чувствуют то же самое к своим женам даже после десяти лет супружества. Чувства эти, видимо, сразу отразились на его лице, потому что Элис, только мельком взглянув на него, предупредила:
— Ну, ну, лучше выбрось эти мысли из головы.
— Это почему же?
— Слишком жарко.
— Знаю я одного парня, который настаивает, что лучше всего… — начал Хэнк.
— Тысячу раз слышала про этого твоего парня.
— …уединиться в самый жаркий день года в запертой комнате с наглухо закрытыми окнами да под четырьмя одеялами! — закончил Буш.
— Джин с тоником? — игнорируя полезные советы приятеля Буша, спросила Элис.
— Годится.
— Говорят, водка с тоником вкуснее.
— Надо попробовать как-нибудь.
— Тяжелый был день?
— Да, черт побери. А у тебя?
— А что у меня? Сидела и беспокоилась за тебя.
— То-то я смотрю, седых волос сколько прибавилось, — поддразнил ее Хэнк.
— О, ему не оценить любви моей и заботы о нем! — продекламировала Элис предметам интерьера. — Нашли уже этого убийцу?
— Нет.
— Лимон положить?
— Как хочешь?
— За ним на кухню идти. Слушай, будь славным мальчиком, попей без лимона.
— А я всегда славный мальчик, — заверил ее Буш.
Элис протянула ему стакан. Буш уселся на край кровати. Сделал несколько глотков и наклонился вперед, уперев локти в колени и сложившись чуть ли не пополам, так что стакан в его длинных мускулистых руках едва не касался пола.
— Устал?
— До потери пульса.
— Господи, опять! Можешь ты придумать что-нибудь новенькое? Вечно у тебя одни и те же словечки.
— Например?
— Например, когда мы едем в машине и ты попадаешь в „зеленую волну"[38], ты всегда говоришь „идем в ногу".
— А что тут плохого?
— Ничего. Первые сто раз. Жарко мне, — сменила тему Элис.
— Мне тоже, — буркнул Буш.
Элис начала расстегивать блузку и еще до того, как он успел вскинуть голову, сказала:
— Только не воображай ничего такого!
У нее были большие груди, стиснутые сейчас тонким белым лифчиком. Сквозь прозрачную нейлоновую отделку он ясно видел вдруг напрягшиеся соски. И вспомнил фотографии из „Нэшнл джиогрэфик[39], который он перелистывал в ожидании приема к зубному врачу. Девушки с Бали[40]. Ни у кого нет таких грудей, как у девушек с Бали. Разве что у Элис.
— И что ты делала целый день? — хрипло выговорил он.
— Ничего особенного.
— Сидела дома?
— Да почти все время.
— Скучала по мне?
— Я всегда по тебе скучаю, — бесстрастно заявила Элис.
— И я скучал. Очень, — признался Хэнк.
— Пей лучше, пока совсем не согрелось.
— Я серьезно, Элис.
— Ладно, я рада. — По губам Элис скользнула улыбка. Улыбнулась она столь мимолетно, что у Хэнка возникло странное ощущение, что сделала это Элис только по обязанности. — Почему бы тебе не поспать немного? — спросила она его.
— Рановато еще, — возразил Хэнк, не спуская с нее глаз.
— Хэнк, если ты воображаешь…
— Что?
— Нет, ничего.
— Мне придется вернуться в участок. Попозже, — сообщил Буш.
— Вы действительно взялись за это дело, я вижу, — сказала Элис.
— Давят со всех сторон, — пожаловался Хэнк. — По-моему, старик боится, что следующим будет он.
— Держу пари, что все кончено. Больше убийств не будет.
— Как сказать, — усомнился Хэнк.
— Поешь перед уходом?
— А я еще не собираюсь уходить.
Элис вздохнула.
— Никакого спасения от этой жары нет, — раздраженно бросила Элис.
Она расстегнула пуговицу на боку юбки и потянула вниз молнию. Юбка упала вокруг ее ног черным кольцом, и Элис, перешагнув его, пошла к окну. Буш не мог оторвать глаз от белых нейлоновых трусиков, окаймленных кружевной паутинкой на длинных гладких ногах.
