Виски с содой?
— Чуть-чуть коньяку, — попросила она. — Но если пересидим, то я не успею на последний поезд.
Я налил две большие дозы «мартеля» и тоже сел на софу.
— Ваши родители будут беспокоиться? — Я бесстрастно поцеловал ее в щеку. — Если вы не успеете на поезд, они действительно будут беспокоиться?
— Я уже большая девочка, — ответила она.
— Действительно большая, — отметил я с восхищением в голосе. — Вы чудесная девушка, Глория.
С этими словами я обнял ее и притянул слегка к себе. Она была большой, мягкой, теплой. Она была тем, что мне нужно было.
— И что вы говорили обо мне, когда были в Мехико? — спросила она вялым, полусонным голосом, покусывая мое ухо. — Небось поспорили с Дики Крайером, что затащите меня к себе в постель? — прошептала она мне на ухо.
— Конечно нет.
— А-а, сказали, что это уже пройденный этап? Ну?
— Господи, да нет же. Мы обсуждали комплектование отдела, ни о ком в частности мы не говорили. О работе вообще, о загрузке…
Глория потерлась носом о мое ухо.
— Вы враль, и ужасный, Бернард. Вам никогда это не говорили? Вы просто неисправимый лжец. Как вы продержались на оперативной работе? — Я продолжал обнимать ее, а она теперь поцеловала меня в щеку. — Ну признайтесь, что вы сказали Дики, будто мы любовники. — При этих словах она подставила мне губы, и мы поцеловались. Когда поцелуй закончился, Глория промурлыкала: — Говорили ведь, да?
— Я мог сказать что-то такое, от чего у него могло сложиться ложное представление, — признал я. — Вот видите, какой Дики?
Она еще раз поцеловала меня и заявила:
— Я должна ехать домой.
— Должны?
— Должна. Родители могут забеспокоиться.
— Вы уже большая девочка, — напомнил я ей. Но она оттолкнула меня и встала. — Может быть, как-нибудь в другой раз. — От ее вялости не осталось и следа, видно было, что она полна решимости уйти. — Я поднимусь наверх и возьму сумку, а вы… — Она взяла меня за руку и легонько подтолкнула к двери. — А вы идите на улицу и заводите машину, довезете меня до вокзала.
Когда я обозначил намерение исполнить ее указание, она стала подниматься наверх, где оставила свою одежду, и, слегка повернув голову, сказала:
— Если мы приедем на Ватерлоо, а поезд уйдет, то вам придется везти меня до самого Эпсона, мистер Сэмсон. В такое время кататься туда — неприятное занятие. И еще мои родители не спят, они хотят видеть, с кем я. Не люблю, когда они сердятся.
— О'кей, Глория, — согласился я. — Вы меня уговорили.
Мне вовсе не хотелось подвергать себя гневу венгра-дантиста в такое позднее время. Я подвез Глорию к вокзалу Ватерлоо вовремя. Она успела на свой последний поезд, а я вернулся в пустую постель.
Только на следующее утро я обнаружил, что ножницами, лежавшими в шкафу ванной, она разрезала надвое все мои трусы. И только при дневном свете я увидел, что на оконном стекле в спальне она написала губной помадой: «Вы мерзавец, мистер Сэмсон». Мне пришлось здорово потрудиться, чтобы убрать со стекла всякие следы помады и запихнуть подальше куски изрезанного белья, чтобы миссис Диас не увидела всего этого, когда придет убирать. Я не собирался торопить события в отношении Глории. Похоже, глубокий психологический подтекст скрывался за этой карой, обрушившейся на мое белье за то, что мне казалось безобидной шуткой.
Глава 12
— Этот чертов Вернер виделся со Штиннесом, — сообщил мне Дики.
Он ходил взад и вперед по кабинету и покусывал ноготь мизинца, что было у него верным признаком нервного возбуждения. В последнее время он часто приходил в такое возбуждение. Иногда я удивлялся, что у Дики еще остались ногти.
— Я об этом слышал, — спокойным тоном сообщил я.
— Ну вот, я так и знал, — взорвался Дики. — Опять рыскаешь за моей спиной?
Я сделал умиротворенное лицо, сложил руки по-восточному и изобразил поклон.
— О, мой господин, я слышал это от Харрингтон-сахиба.
— Ладно тебе паясничать, — пробурчал Дики и сел за огромный стол красного дерева.
В его кабинете не было настоящего письменного стола. Здесь стояло несколько предметов старинной мебели, включая этот стол красного дерева, солидное кресло, в котором он мог развалиться, и пара креслиц для посетителей. Кабинет был большой, с двумя окнами, выходившими в парк. Когда-то здесь же работала и его секретарша, но Дики однажды аннексировал для нее кабинет рядом со своим, и расположился в своем с полным комфортом.
— Каждый норовит скрыть от меня, — недовольно проворчал Дики. Он сидел в «гостевом» кресле, весь сжавшийся, сложив руки на груди — прямо-таки иллюстрация к тексту о том, как вести себя с детьми, когда те дуются. — Брет точно вознамерился взяться за мою работу. Теперь, я думаю, начнет забирать у меня резидентуры, одну за другой.
— Официально Вернер Фолькман у нас не работает. Ты помнишь, ты ведь не хотел платить ему в Мехико? Когда я спросил тебя, ты сказал, что только через твой труп.
— Он не имел права проводить встречи со Штиннесом без моего ведома.
— Сколько их было, этих встреч-то. Вернер только что вернулся в Берлин.
— Все равно он должен был запросить разрешения, — настаивал Дики.
— Зачем? Вернер ничего нам не должен, это мы в долгу перед ним.
— Это кто это в долгу перед ним? — задиристо спросил Дики.
— Наша контора. Вернер разыскал нам Штиннеса, а мы ни гроша не заплатили ему. Чего же тут ждать?
— Значит, твой друг Вернер еще будет нас учить, да? Это у него так заведено?
Я поудобнее устроился в кресле Дики. В нем действительно хорошо отдыхалось. Неудивительно, что Дики никогда сам не доводил до конца ни одной работы.
— Вернер — один из тех странных людей, которым нравится работать на разведку. Он хорошо зарабатывает на хлеб своими банковскими операциями, но ему хочется работать на нас. Ты положи Вернеру жалованье, и он станет нашим самым деятельным сотрудником. Положи ему небольшую сумму, и даже его жена заинтересуется этим делом.
— Эта Зена — как наемник. У нее замашки самого настоящего наемника.
Значит, даже Дики обратил на это внимание.
— Да, этого у нее не отнимешь, — согласился я. — Но если они оба встречаются со Штиннесом, то мой совет — ее надо обхаживать. — Дики что-то пробурчал и снова принялся кусать ногти. — Она все схватывает на лету, ничего не упустит. Создается впечатление, что она нравится Штиннесу. Она может понять, что у него на уме, раньше других.
Дики сидел с надутыми губами. Он всегда принимал такой вид, когда речь
