товарищей из Второго пехотного полка Иностранного легиона, не имея ни малейшего представления о том, что станет с его жизнью дальше.
Согласно кодексу Légion étrangère, он до конца своих дней оставался частью большой семьи, и Легион выплачивал ему скромную пенсию — за более чем восемнадцать лет службы. Но что ему это давало?
Вернувшись в Германию, он обнаружил, что жизнь невыносимо тяжела, когда некому отдавать тебе приказы, на которые можно положиться. У большинства людей не было ни чести, ни достоинства.
Когда после кабацкой драки с тремя хлипкими молодчиками он угодил в лапы немецкой Фемиды, в его жизни появился Доктор.
Незадолго до судебного заседания по обвинению в причинении телесных повреждений этот человек возник на пороге его аскетичной, безупречно прибранной квартиры на окраине Мюнхена. Сказал, что, возможно, может предложить ему работу, — есть ли интерес?
Доктор излучал власть — Ганс почувствовал это с первого взгляда. И ещё он почувствовал, что счастлив сидеть напротив такого человека. Он едва не вскочил, чтобы ответить: «Oui, mon Capitaine!»
На суде Доктор выступил в его защиту и объяснил судье, что у подсудимого есть постоянное место работы — должность начальника охраны. Обязанности, скрывавшиеся за этой формулировкой, состояли в безоговорочном исполнении поручений, которые Ганс получал исключительно от Доктора.
Ганс выпрямился. Наискосок через улицу отворилась входная дверь, и полицейские вышли из дома вместе с Джейн.
Один из них схватил её за руку и повёл к машине, на которой они приехали. Джейн выглядела растерянной и напуганной.
Ганс несколько раз провёл ладонями по лицу, а потом — по голове с миллиметровым белокурым ёжиком, точно так же, как делал всегда, снимая свой képi blanc.
Когда они тронулись, он выждал ещё мгновение, завёл мотор и последовал за ними.
ГЛАВА 07.
Сибилла сидела на заднем сиденье машины, которую вёл комиссар Виттшорек, и смотрела в боковое окно. В конечном счёте она не стала сопротивляться, когда полицейские предложили ей проехать с ними.
Может, так даже лучше. Может, они наконец прольют свет на эту чудовищную ситуацию.
Йоханнес остался дома. Взгляд, которым он проводил её, когда она выходила из дома, был полон ненависти. Но сейчас ей было всё равно.
За окном тянулись бетонные лица пригородных домов. Сквозь треск и шипение помех до неё долетали обрывки голосов из динамика где-то в передней части салона — словно кто-то говорил в жестяное ведро на другом конце света. Неразборчиво. Не для её ушей.
Фасады домов расплывались перед глазами. Она отступала из мира, который по непостижимым причинам перестал быть её миром. Мысли вращались только вокруг одного.
Лукас.
Она видела его перед собой — он лежал на полу гостиной, на мягком одеяле. Тогда они ещё снимали квартиру на втором этаже многоквартирного дома.
Она слышала его нетерпеливые вскрики, когда он раз за разом пытался подняться на ноги и снова шлёпался на попу. Ему было мало — хотелось быстрее. Ему всегда хотелось быстрее. Когда она кормила его и не успевала вовремя набрать кашу на ложку, он хлопал по ней своими маленькими, сладкими пальчиками и яростно отчитывал её на своём младенческом языке.
Позже, когда он учился кататься на велосипеде, — та же история: всё было слишком медленно. Как он плакал, когда не получилось с первого раза! Ей приходилось бежать рядом, придерживая его за багажник маленького велосипеда, — снова и снова. Уже стемнело, когда наконец получилось и он смог сам нарезать круги по двору.
Картинки расплылись — Лукас. Мой Лукас — и уступили место другой сцене.
Наша прогулка на кораблике, тогда… Лукасу только-только исполнилось три, он сидит на плечах у отца и смотрит с разинутым ртом на проплывающий берег. Над палубой натянута длинная верёвка с разноцветными флажками, которые танцуют на ветру. Мой сын…
Она отчётливо видела лицо своего мальчика — на нём была написана та незамутнённая, распахнутая восторженность перед миром, на какую способны только дети.
Луч её памяти скользнул к мужчине, на чьих плечах сидел Лукас, — и она вздрогнула. Там, где должны были быть глаза, нос и рот Ханнеса, на неё смотрело бесконтурное овальное пятно. Она попыталась разглядеть в воспоминании детали, но образ становился всё более размытым, чем сильнее она вглядывалась.
И вдруг — исчез совсем.
Вместо картинки — только белый шум. Рябь пустого экрана.
Рябь.
— Что с вами? Вам нехорошо?
Сибилла распахнула глаза. Гроэ обернулся к ней, а взгляд Виттшорека метался между зеркалом заднего вида и дорогой.
Видимо, она громко застонала.
— Нет… То есть да. Всё в порядке.
Гроэ смотрел на неё в упор, и в его взгляде не было ни капли сочувствия.
— Пожалуйста, — произнесла она умоляюще, — отвезите меня в больницу возле Остентора. Я покажу вам подвальную комнату, где меня держали. И этого доктора Мюльхауса… Господи, ведь если человек сошёл с ума и воображает себя кем-то другим, он же не может помнить каждую мелочь из этой воображаемой жизни! А мой сын… Лукас… его рождение, крещение… — Понимаете, я помню каждое мгновение его жизни! Я не могу выдумать собственного ребёнка, чёрт возьми! Я не знаю, что со мной произошло, но мой мальчик — он-то тут ни при чём. Помогите мне. Пожалуйста.
— Вы подозреваетесь в причастности к исчезновению фрау Аурих, — бесстрастно объяснил Гроэ. — Сначала мы поедем в управление и запишем ваши показания. А потом посмотрим.
— Конечно, я причастна к исчезновению! — вспыхнула Сибилла. — Потому что я и есть Сибилла Аурих, которая исчезла! Господи, это же полное безумие.
Гроэ с тяжёлым вздохом отвернулся и уставился вперёд. Через некоторое время Виттшорек бросил на него взгляд и сказал:
— Что мешает нам ненадолго заглянуть в больницу? По крайней мере, в этом вопросе мы получим ясность. Это может сэкономить нам кучу времени.
Гроэ промолчал. Потом снова обернулся к ней.
— Ладно. Но пока мы туда едем, расскажите нам во всех подробностях, что якобы с вами делали в этой больнице.
Сибилла торопливо кивнула, начала рассказ со сна и закончила десять минут спустя — в тот самый момент, когда Виттшорек повернул ключ зажигания и мотор заглох. Она описала все события этого дня в мельчайших деталях, однако по какому-то безотчётному наитию умолчала об имени Рози.
Теперь она смотрела в боковое стекло. За окном стояла больница.
— Что ж, давайте посмотрим, что там с этим подвалом, — сказал Виттшорек и ободряюще
