выглядит по-другому. Она даже говорит точь-в-точь как Сибилла. Они, должно быть, всё это время её допрашивали, чтобы выведать все эти вещи.
Но, — выражение его лица изменилось, — моя жена устроила ей ловушку.
Не только двое полицейских — сама Сибилла теперь смотрела на него вопросительно. Секунды тянулись, и казалось, он смакует этот момент, глядя ей прямо в глаза.
— Сибилла, очевидно, внушила этой даме, что у нас есть сын по имени Лукас. И та клюнула.
В это мгновение мир провалился за чёрную пелену.
Ещё не открыв глаза, она услышала голос:
— Она приходит в себя.
Звук был ватный, приглушённый — словно кто-то говорил сквозь стену.
Она лежала в своей гостиной, на диване. Младший из полицейских — она забыла его имя — сидел рядом на краешке. Повернув голову, она увидела Йоханнеса, стоявшего у камина со вторым сотрудником. Они о чём-то шептались.
— Как вы себя чувствуете? — спросил мужчина рядом с ней.
— Плохо, — ответила она и осторожно приподнялась.
Полицейский встал и снова сел, когда она подтянула ноги и убрала их с дивана.
Она запустила растопыренные пальцы обеих рук в волосы и посмотрела на него. Как ни странно, он был ей симпатичен.
— Прошу вас, скажите мне, что произошло? Мой муж ведёт себя так… Вы знаете, где мой ребёнок?
Он качнул головой из стороны в сторону.
— Вообще-то мы надеялись, что вы нам объясните, что означает ваше появление здесь. То есть сначала вам придётся ответить на наши вопросы. Что же касается вашего ребёнка — чтобы я мог что-то вам сказать, мне нужно для начала узнать, кто вы.
Сибилла провела ладонью по лицу — так, будто стирала грязь. Потом вздохнула.
— Опять всё сначала. Я же вам уже сказала: меня зовут Сибилла Аурих, я живу в этом доме, пусть даже мой муж это отрицает. А теперь я хочу наконец узнать, где Лукас. Слышите? Я хочу к своему ребёнку. Немедленно.
Голос её набрал силу.
Комиссар быстро взглянул на коллегу. Тот кивнул, и тогда он произнёс — спокойно, ровно:
— Вы не Сибилла Аурих. Мы ведём это дело с момента исчезновения госпожи Аурих два месяца назад и за это время видели немало её фотографий. Не только здесь — у друзей и родственников тоже. На всех снимках была одна и та же женщина, и это определённо не вы.
Он помолчал.
— И ещё одно мы знаем почти наверняка: у Сибиллы Аурих нет детей.
— Нам придётся вас забрать, — добавил комиссар Виттшорек; его имя как раз всплыло у неё в памяти.
Забрать.
Сибилла никак не отреагировала. Её разум лихорадочно искал выход из этой ситуации, у Сибиллы Аурих нет детей, другое объяснение — любое, кроме того, что она лишилась рассудка.
Но ничего не приходило на ум.
ГЛАВА 06.
Доктор оказался прав — Джейн позволила привезти себя к тому дому.
Ганс даже не знал её настоящего имени. Это было досадно. Доктор сам дал ей имя Джейн Доу — так в Америке называли неизвестных женщин или неопознанные женские трупы. Ганс никогда не ставил под сомнение решения Доктора, но это имя вызывало в нём глухое сопротивление, с которым он ничего не мог поделать.
Уже полчаса он сидел в своей машине, припаркованной чуть поодаль у обочины, и наблюдал. Вошла ли в дом Джейн он не видел — приехал слишком поздно, — но ни на секунду не усомнился, что она находится внутри.
А потом появились двое полицейских.
Предсказания Доктора оправдались в каждом пункте с абсолютной точностью. Впрочем, Ганс и не ждал иного: всё, что Доктор замышлял, всегда срабатывало именно так, как тот себе представлял.
До тех пор, пока перед домом что-нибудь произойдёт, могло пройти немало времени. Ганс откинулся на спинку сиденья. При этом ни одно, даже малейшее движение в окрестностях дома не ускользало от его внимания.
С Доктором Ганс впервые встретился в 2002 году, через несколько недель после того, как добровольно покинул Иностранный легион — отслужив более двадцати лет на действительной службе.
В девяносто первом он воевал в Персидском заливе против Хусейна, потом — в Сомали, позднее — в Косово, Боснии и Македонии. А потом вдруг оказался непригоден для войны.
Во время уличных боёв в Грбавице — яростно оспариваемом квартале Сараева — его завалило в подвальном этаже многоэтажного дома. Трое суток он пролежал под обломками, в непроглядной, чернильной тьме, какую только можно себе вообразить: правое предплечье и таз переломаны в нескольких местах, на раненом бедре — тяжёлая бетонная глыба.
Поначалу он кричал. Не от боли — это из них выбили ещё во время подготовки. Нет, он пытался привлечь внимание товарищей, чтобы те его вытащили и он как можно скорее мог вернуться в бой.
В какой-то момент из его горла перестали вырываться звуки, и он просто ждал. Ждал и ждал.
А потом, после бесконечно долгого времени в крохотной чёрной пещере из обломков, где воздух загустел настолько, что при каждом вдохе вползал в трахею, словно старое масло, и склеивал лёгкие, — посреди этой кромешной тьмы он ощутил нечто, чего нельзя было увидеть.
Быть может, как следствие чрезвычайных обстоятельств, его чувства обострились до такой степени, какая дарована лишь единицам среди живущих. Внезапно, одним ослепительным озарением, ему открылась истинная природа его окружения, его жизни — как скопление событий, состоящих из бесчисленных элементов, тысячекратно сталкивающихся друг с другом в каждую секунду.
Это откровение было столь ошеломляющим, что он расхохотался — хрипло, надсаженным голосом, — и смех его отразился от бетонных обломков.
Так, впервые в жизни, он начал размышлять о вещах по-настоящему важных.
А потом его поразила ослепительная вспышка света. Товарищи нашли его.
Долгое время он провёл в госпиталях. Даже после того, как кости более или менее срослись. Снова и снова беседовал с врачами, снова и снова отвечал на одни и те же странные вопросы.
В конце концов ему разрешили вернуться.
Но все вокруг изменились. Его капитан объявил, что войны для него кончились. Отныне его ждут новые обязанности — в канцелярии. А товарищи? Они вдруг перестали его слушать. Стоило ему попытаться поделиться своим новым знанием, как они просто уходили, оставляя его стоять одного, будто прокажённого.
С грубыми шрамами на предплечье он ещё мог что-то сделать. Со шрамами внутри — нет.
После долгих лет унижений он покинул подразделение и
