чертили по её щекам мокрые щекочущие дорожки.
— Ханнес, я не знаю… ты… ты пугаешь меня. Очень пугаешь. Пожалуйста, прекрати. Я не знаю, что именно со мной произошло. Помню только, что в тот вечер после встречи с Эльке шла через парк. И на меня напали. Следующее, что помню, — два часа назад я очнулась в подвале больницы. Пожалуйста, Ханнес, я больше не выдерживаю. Пусти меня хотя бы к Лукасу.
Только теперь он, кажется, осознал, что она подошла совсем близко. Он сделал большой шаг назад, слегка наклонился вперёд и упёрся руками в бёдра — так, словно выдохся после долгого бега.
Медленно поднял голову и произнёс тихо:
— Кто вы такая и что за чудовищную игру вы тут затеяли? Моя жена… Сибилла действительно подверглась нападению. Никто не знает… Она с тех пор пропала.
Его голос стал ещё тише:
— Это было почти два месяца назад.
ГЛАВА 05.
Ноги Сибиллы подкосились. Не разом, не вдруг — а так, словно кости её были вылеплены из воска, который слишком сильно нагрелся. Не в силах ничего с собой поделать, она, будто в замедленной съёмке, осела на корточки, а затем и вовсе опустилась на песочного цвета брусчатку дорожки.
Два месяца. Значит, Мюльхаус и вправду сказал правду.
По крайней мере, в этом. Но как такое возможно? И почему Ханнес утверждает, что не знает её?
— Ханнес, я не понимаю, что с тобой происходит, но… может, я попала в аварию и теперь действительно выгляжу иначе. Если тебе трудно меня узнать — дай мне хотя бы шанс доказать, что это я. Задай мне какие-нибудь вопросы, пожалуйста!
Она ждала. Он молчал.
— Ханнес? Спроси меня о чём-то, что может знать только… только твоя жена Сибилла. Хорошо?
Он по-прежнему не реагировал, и она повторила:
— Пожалуйста.
Он всё так же смотрел на неё в упор, и секунды растягивались в вечность, пока наконец он не опустил голову и не издал короткий смешок — совершенно безрадостный.
— Это какой-то дурной розыгрыш.
Но когда он снова поднял на неё глаза, лицо его было каменным.
— Скажите мне, где Сибилла хранит свой альбом с монетами.
Она улыбнулась — с облегчением.
— Альбом с монетами? У меня никогда такого не было. В доме есть только один — твой. Он лежит в комоде в спальне, в самом нижнем ящике.
— На какой ноге у меня родимое пятно?
— На левой, на пятке. Оно немного увеличилось, и ты ещё в прошлом году собирался его удалить. Но каждый раз находил новую отговорку, лишь бы не идти к дерматологу.
На его лице отразилось изумление.
— Дальше, Ханнес, — поторопила она, а сама непрестанно думала о Лукасе. Ей нужно было попасть в дом.
— В тот день, когда Сибилла исчезла, я утром прочитал ей вслух одну статью из газеты. Э-э… о чём там…
— Это была не статья. Ты читал мне гороскоп. Тебя это рассмешило, потому что на тот день мне была предсказана встреча с большой любовью.
Сибилла увидела потрясение на его лице и выждала мгновение, прежде чем спросить:
— Ты мне веришь теперь? Ханнес?
Он, казалось, вёл внутреннюю борьбу с самим собой. Не отрывая от неё взгляда, он наконец произнёс монотонным, бесцветным голосом:
— Входите.
— Спасибо. О, Лукас. Наконец-то. Лукас!
Она вошла в дом, сняла в прихожей пальто Рози и повесила его на вешалку. И тут заметила, что всё ещё сжимает в руке записку с телефонным номером Рози. Сама не понимая почему, она не хотела с ней расставаться. Недолго думая, сунула бумажку сбоку под резинку трусиков.
Обернувшись, она увидела Йоханнеса прямо перед собой: он стоял и, вытаращив глаза, смотрел на тонкую рубашонку на ней.
— Я объясню тебе потом, — сказала она и прошла в гостиную. — Ханнес… где Лукас?
Он замешкался.
— Лукас?
Господи, Ханнес, что с тобой?
— Да, Лукас. Наш сын.
— А, ну да, э-э… Лукас, его нет дома, — ответил он запинаясь. — Он у друга.
— С ним всё в порядке? У кого он? Можешь позвонить туда, пожалуйста? Я хочу с ним поговорить.
— Он… у одного мальчика, с которым познакомился буквально на днях. Очень милый. Хорошая семья, очень хорошая.
Сибилла не смогла сдержать тихого стона. Её поражало, как странно Ханнес говорит, как нелепо себя ведёт. Она словно блуждала по чужому миру, в котором ни единая мелочь не стояла на своём месте.
Она постаралась, чтобы голос звучал как можно увереннее:
— Предлагаю вот что. Я поднимусь наверх и надену что-нибудь нормальное, а ты тем временем позвонишь этому мальчику и скажешь Лукасу, что его мама вернулась. А потом я хочу с ним поговорить.
Он кивнул, и она вышла из гостиной.
На середине лестницы, ведущей из прихожей наверх, ей пришлось остановиться и прислониться к стене — голову охватило сильнейшее головокружение.
Моя голова… Что за кошмар.
Она окинула взглядом несколько ступенек, отделявших её от второго этажа, и ощутила острую, почти нестерпимую потребность войти в комнату сына и взять в руки что-нибудь принадлежащее ему, пахнущее им.
Решительно она одолела оставшиеся ступени, но, оказавшись в маленьком коридоре первого этажа, замерла. Чего я хочу? Куда…
Она вдруг почувствовала себя так, словно выпила слишком много — настолько много, что вещи, секунду назад казавшиеся отчаянно важными, в следующее мгновение становились настолько пустяковыми, что о них просто забывали.
Сибилла забыла войти в комнату сына. Она отвернулась и пошла в спальню.
Перед зеркальной дверцей широкого шкафа она впервые с тех пор, как вернулась к жизни, увидела себя — и нашла женщину, глядевшую на неё оттуда, странно чужой.
Нет, она себя узнала — лицо было знакомым. Но воспринималось оно так, будто принадлежало близкой подруге или сестре. Светлые, до плеч, мягко вьющиеся волосы, бесспорно, были её, как и россыпь веснушек вокруг носа. В зеркале она казалась выше своих ста семидесяти сантиметров, но это, вероятно, объяснялось тем, что дверца слегка отклонялась вперёд.
В зеркале — определённо она. И для своих тридцати четырёх лет выглядела вполне неплохо. Но… как-то странно. Так же странно, как всё вокруг в эту минуту.
Она открыла дверцу шкафа, натянула джинсы и белую футболку — и обнаружила, что за последние два месяца, похоже, заметно похудела. Брюки были как минимум на размер велики и болтались на бёдрах мешком.
Но при
