— Я бы вообще не советовал вам носить пистолет, — мягко ответил Хадсон, — если у вас недостаточно практики и он не подходит вам, как перчатка. Скажем так, многие женщины предпочитают револьверы сорок второго калибра или девятимиллиметровые. Некоторые пользуются автоматическим пистолетом Кольта. Все эти модели вполне эффективны и просты в применении. При достаточной практике, — подчеркнул он. — Никогда не пользуйтесь пистолетом, если боитесь его.
Она это записала.
Кому сегодня опаснее возвращаться домой, подумала я, мне или ей?
Мне хотелось умолять ее не возвращаться к мужчине, который оставил ей такой синяк.
Женщина лет тридцати, выпиравшая из своего розового комбинезона, как торт из формы, энергично замахала бриллиантовыми кольцами.
— Ладно, а как насчет такой ситуации? Мужчина с пистолетом приближается ко мне, а у меня пистолета нет. Каково мое первое действие? — Она замолотила руками по воздуху, имитируя карате.
— У него пистолет? — переспросил Хадсон.
— Да, и большой. — Она ничего не могла с собой поделать. И скосила глаза на его пах.
— А у вас нет?
— Именно. Так что мне делать в первую очередь?
Хадсон скрестил руки на груди и прислонился к классной доске, на которой были обозначены две нормативные дистанции для стрельбы, одну из которых я практиковала по воскресеньям.
— В первую очередь, — протянул он с техасским акцентом, — поступайте, как я. А я бы дал оттуда деру, да как можно скорее.
Аудитория взорвалась смехом, подростки помогли подняться престарелым леди, домохозяйки обступили Хадсона и засыпали его дополнительными вопросами, а я ждала в углу и думала о том, как унять жар моего тела до того, как он подберется слишком близко.
И вот наконец последняя женщина вышла за дверь, Хадсон уверенно зашагал ко мне, а я могла думать только о том, как он выглядит, оседлав быка, — воплощение грации и силы, сражающееся за свои восемь секунд.
Его проклятием стала скотина по кличке Бурильщик весом в тонну. Кличка имела отношение не к нефти, а к запасам западнотехасского тестостерона.
Мы с Хадсоном познакомились на родео, в тот год, когда мне исполнилось восемнадцать. Восемь месяцев сумасшедших скачек, страстных споров и секса в конюшнях, от которого пугались все кони. Никогда в жизни я не чувствовала себя настолько живой. А теперь он впервые за последние шесть лет оказался так близко ко мне, и я почти не могла дышать.
— Ну, Томми, — медленно, растягивая слова, произнес он. — И чем же я могу тебе помочь?
Впервые за последние две недели я захотела выглядеть лучше, а его взгляд все скользил по моему лицу без косметики, что, как он всегда говорил, ему особенно нравилось.
Никаких прелюдий, я сразу перешла к делу.
— Мне нужен кто-то из твоих приятелей-полицейских, чтобы проводить меня завтра в городскую тюрьму на встречу с убийцей, который может оказаться моим настоящим отцом.
— По рукам, — просто сказал он. — Если угостишь парой стаканов «Дульче Виды».
* * *
Час спустя мы сидели в расписанной граффити деревянной кабинке заведения под названием «Лассо», дыша клубами дыма, который в нашу сторону выдыхал чувак, похожий на Санта-Клауса, помешанного на черной коже.
Под курткой с шипами на Санте была футболка с надписью «Ты никогда не увидишь мотоцикл возле офиса психолога». Я решила не принимать это на свой счет.
Эта берлога в центре города обслуживала полицейских и байкеров, между которыми завязывалась почти невозможная дружба — после многих лет совместного распития пива и попыток не свалиться с барных стульев. Я не хотела знать, какие жизненные вопросы решаются в этом баре между двумя «враждующими» сторонами, то и дело выкрикивающими новые заказы. Но, несмотря ни на что, сидя здесь, я чувствовала себя в безопасности. Полчаса Хадсон усердно внимал мешанине диких фактов и всплескам моих эмоций, потом сам прочитал письмо, а затем сделал несколько звонков. И мое желание исполнилось. Завтра утром, ровно в шесть. Похоже, все знакомые Хадсона Бэрда либо задолжали ему услугу, либо хотели, чтобы он задолжал ее им. Теперь и я пополнила их ряды.
Я теребила ламинированный список, включающий сто пятьдесят видов пива со всего мира, и думала о том, принесет ли мне официантка порцию напитка из Фредериксберга под названием «Не Тупая Блондинка». Сегодня я чувствовала себя Изрядно Тупой Блондинкой, прямо-таки канонической.
Снова оказаться так близко к Хадсону Бэрду, зависеть от него было опасно. Однажды из-за меня он чуть не убил человека. Пока я валялась на больничной койке со своими переломами, он нашел распорядителя родео, который в последнюю минуту поставил в список Черного Дьявола, быка, неофициально исключенного в тот год из соревнований за свирепость: до этого он едва не убил двух других женщин-наездниц. Мне просто не повезло с жеребьевкой.
Хадсон не винил быка. Тот был первоклассным атлетом, выполнявшим свою работу, он был полутонной мышц и мог подпрыгнуть в воздух на полтора метра и вертеться на скорости сотня миль в час.
Нет, Хадсон винил человека, который усадил меня на этого быка. После того что Хадсон сделал с ним в баре «Стокъярдс», я просто не могла с ним встречаться.
По крайней мере так я себя убеждала. На самом деле я боялась встретиться с собственным будущим. Бык раздробил не только мою руку. Я сама рассыпалась на кусочки, я была уничтожена и не знала, что от меня осталось. У нас было еще одно свидание, очень неловкое, и с тех пор он перестал звонить. Иногда я думала, что, если бы один из нас решился на первый шаг, произнес бы еще хоть слово, мы могли бы уже пожениться и развестись, выгорев от накала чувств и силы характеров обоих.
Наши отношения основывались на страсти, больше не было ничего, объясняла я Сэди в то время. Я лгала. Мы слишком много спорили, это правда. Но понадобилось шесть месяцев исцеления, чтобы понять: я любила Хадсона. И понадобилось восемь лет, чтобы вновь неожиданно встретиться на праздновании Нового года в Далласе, на вечеринке, которую устраивал бывший ковбой, с которым мы оба дружили. На следующий день Хадсон улетал в Ирак. В полночь я поцеловала его на прощание, убеждая себя, что поступила бы так же, будь это любой другой парень, улетающий на войну.
— Ну и как твоя лошадиная психология? — спросил Хадсон, заказывая еще пива и возвращая меня к реальности. А мне так хотелось, чтобы волшебство затянулось.
— Я лицензированный иппотерапевт, — ответила я. — Так что все путем. — Я покачала головой. — И мне правда нравится. Лошади — чудесные учителя. Им мозги не запудришь. Им не мешают человеческие эмоции. Они не жалеют детей, им плевать на их прошлое. С лошадьми нужно быть властным и уважительным, иначе ничего не получится. Но ты, конечно же, это знаешь.
Он улыбнулся.
— Когда мне было шесть лет, меня учил жеребец по имени Грех. Некоторые потом говорили, что учитель он был никакой.
Официантка, проходя мимо, опустила нам на столик картонку жареных халапеньо с начинкой из крем-сыра. При этом она намеренно мазнула пальцами по руке Хадсона, забирая у него пустой стакан. Мне стало неприятно. Глупая, неуместная реакция.
— Я веду малолетних правонарушителей, в основном работаю с ребятами, которые ведут себя агрессивно, — я пыталась поддерживать нейтральную беседу. — Они объезжают наших мустангов. Великолепное зрелище. Один бунтующий дух против другого. — Я укусила перчик и поймала каплю сыра у подбородка. — А как у тебя дела? Как Афганистан?
— Катастрофа во всех ее смыслах, — мрачно ответил он. И медленно лениво улыбнулся. — А у тебя по-прежнему самый мягкий и сексуальный акцент на планете. Парни на родео с ума по нему сходили. Говорили, что у тебя сердце тигра и лицо ангела.
Я ничего не могла с собой поделать. Я рассмеялась. Хадсон меня очаровывал, да и алкоголь делал свое дело. Я чувствовала себя так, словно дрейфую по теплой реке.
— Что, думаешь, ковбои не могут быть поэтами? — Он наклонился ко мне и убрал выбившуюся прядку волос мне за ухо. Прекрати, взмолилась я про себя. — Перед тобой и раньше сложно было устоять, а теперь практически невозможно.
