очень дружелюбно, правда, Джимми?»
— Похоже, у тебя все хорошо, Джимми, — сказал более высокий из двух мужчин. — Хорошо выпил и поел. Все просто отлично, Джимми. — Наверное, под этой кучей картонных коробок прячутся ещё и девчонки, — сказал он.
— И ты, наверное, захочешь поделиться со своими приятелями, правда, Джимми? — подхватил мужчина пониже.
Дождь усилился. Вода капала на волосы Портера, и он увидел, как внутри его недоеденного кебаба начинает образовываться небольшая лужица. Он отступил назад к арке, но двое мужчин двинулись вперёд, так что оба оказались на коленях всего в нескольких сантиметрах от его лица.
— Потому что здесь, на улицах, так и есть, Джимми? — настаивал мужчина пониже. — У одного парня есть немного удачи, и он делится со своими приятелями.
— А мы твои приятели, Джимми, — сказал мужчина повыше.
— Тогда убери свои чёртовы руки от моей выпивки, — рявкнул Портер.
— Но никто не заберет твои вещи, Джимми, — сказал невысокий мужчина. Его рука тянулась к бутылке водки. — Делиться, вот и все…
Портер выхватил бутылку. Он поднес ее горлышко к губам и сделал глоток алкоголя, расслабляясь, пока водка смешивалась с кровью, притупляя чувства и облегчая ужасную боль в левой ноге.
— Если бы мы все делились, может быть, мир стал бы лучше, Джимми, — сказал высокий мужчина. — Может быть, таким, как мы, не пришлось бы жить на улице.
Портер внезапно пришёл в себя. Дождь усилился, хлеща его по лицу. — Мир полон вороватых, бесполезных подонков вроде вас двоих. Вот почему на улице такие, как я. Вот почему…
Предложение не было закончено, но Портер знал, что никогда не сможет его закончить. Первый удар пришелся прямо ему в живот, выбив из него последние остатки воздуха. Второй удар сильно ударил в челюсть, резко отбросив голову назад. Бутылка водки выскользнула из его руки, и, когда он потерял равновесие, более высокий мужчина вскочил и схватил ее. Он поднес ее прямо к губам, выпив сразу три или четыре рюмки. Эффект был мгновенным и ужасным: его лицо исказилось в гримасе, а ботинок с силой ударил Портера в бок, пробив ему ребра. — Убирайтесь к черту, шотландские ублюдки! — крикнул Портер.
Крик разнесся по переулку, но он понимал, что никто не слушает. В этой части города можно бегать по улицам с топором в голове, и никто не обратит на это ни малейшего внимания. Даже полиция не стала заходить в эти переулки: они не выносили запаха. Я могу кричать сколько угодно. Никто мне не поможет. Ни сейчас, ни, когда-либо ещё.
Удары обрушивались на него все сильнее, безжалостнее и бездумнее, как капли дождя. Оба мужчины стояли, передавая друг другу бутылки водки и делая долгие, глубокие глотки чистого алкоголя. Это усиливало их агрессию, превращая ограбление в избиение. Их крепкие кожаные ботинки, единственная вещь на них, которая не разваливалась на части, врезались ему в грудь, в лицо и в ноги. Он принимал удары, уворачиваясь от каждого, не в силах оказать сопротивление. Выпитая водка притупляла боль, и он почти не чувствовал ударов, но понимал, какой вред они наносят его и без того ослабленному телу. Кровь была повсюду: на лице, на руке, под промокшими штанами, но удары продолжались. Все, что я могу сделать, это ждать, пока им надоест меня пинать. А потом посмотреть, останусь ли я жив в конце.
Лежа на боку, Портер слышал, как шотландцы, шатаясь, шли по переулку, пьяно смеясь. Он наблюдал, как струйка его собственной крови, стекая с порезов на лице, подхваченная проливным дождем, утекала к канаве.
— Там, где ей и место, — с горечью подумал он, закрывая израненные глаза и позволяя сознанию ускользать от него.
Сонно Портер открыл один глаз, затем другой. Он лежал плашмя, лицом вниз в луже воды, багровой от его собственной крови. Всё его тело болело, и казалось, что ещё один из оставшихся зубов выпал.
Медленно он попытался подняться. Он понятия не имел, сколько времени, но уже стемнело, а проливной дождь сменился моросящим. Портер огляделся в поисках бутылки водки, но её не было. Как и кебаба, который он ел. Пошарив в кармане, он стал искать оставшиеся тридцать фунтов. Исчезли. — Сволочи, — пробормотал он.
Поднявшись, он немного пошатнулся, но затем сумел восстановить равновесие. Боль в левой ноге почти не ощущалась: каждый нерв в его теле кричал от агонии, заглушая все боли в ноге. — Нужно привести себя в порядок, — сказал он себе. — Я умру, если останусь здесь на ночь.
Он медленно направился к мосту Воксхолл. Мимо него с ревом проносились машины, раздавался гневный, нарастающий хор гудков и моторов. По тротуару промчался велосипедист, кричащий Портеру, чтобы тот уступил дорогу. Он пошатнулся и пошёл вперёд. — Всего полмили, — сказал он себе. — Может, хостел мне поможет.
Теперь он мог думать только об одном месте — Центре орхидей. Этот приют, управляемый благотворительной организацией, предоставлял ночлег бездомным, возможность принять душ, получить лекарства и горячее питание, если находилися добровольцы, готовые работать на кухне. Он финансировался одним из крупных американских банков Сити в рамках их программы — корпоративной ответственности», и иногда американские банкиры проводили там часть вечера, помогая бездомным, прежде чем их шоферы отвозили их обратно в особняки в Ноттинг-Хилле. Впрочем, всё было не так уж плохо, решил Портер за пару лет, что он регулярно там бывал. По крайней мере, они не пытались навязать вам какую-либо религию, как это делали некоторые приюты. Единственная религия, которую знали эти чертовы банкиры, — это деньги, и ни у кого из парней, ночующих в хостеле, не было ни малейшего шанса заразиться ею.
— У вас есть место? — спросил он, прислонившись к двери.
Дверь открыл молодой человек в черных джинсах и толстовке. Мэтт, может, так его звали, подумал Портер, пытаясь вспомнить, как его зовут. Он был в порядке, таким, каким он его помнил с прошлого раза, когда был здесь. Не читал нотаций и не предлагал устроиться на работу. Просто давал горячий душ, антибиотики и позволял поспать.
— Что с тобой, черт возьми, случилось? — спросил Мэтт.
Портер не смотрел в зеркало — это не тот прибор, который носят с собой, когда живешь на улице, — но он представлял, что выглядит ужасно. На лице еще оставалась кровь, и небольшие раны от побоев. Одежда была порезана
