гораздо более хрупкая. Светлые волосы падали до спины, а голубые глаза светились такой пронзительной интенсивностью, какой Еве редко доводилось видеть.
— Добрый день. — Мужчина раскрыл удостоверение. — Менкхофф, уголовная полиция Кёльна. Моя коллега — Райтхёфер. Фрау Россбах?
— Да, это я. — Ева посторонилась. — Прошу вас, входите. Я ожидала, что вы придёте, — утром прочитала в газете.
Они прошли за ней в гостиную, но от дивана отказались и устроились за обеденным столом у панорамного окна, на другом конце просторной комнаты.
— Мы только что из вашей фирмы, беседовали с господином доктором Вибкингом, — сказал Менкхофф. — Он упомянул, что вы бываете там довольно редко.
Ева кивнула.
— Да, это правда. Он руководит фирмой вместо меня. Я бы не смогла.
Она поймала себя на том, что теребит пальцы, и убрала руки со стола. Почему так неловко? Она ведь ничего не сделала. Полицейские её нервировали — беспричинно, но ощутимо.
— Простите, я совсем забыла предложить вам что-нибудь выпить.
Менкхофф покачал головой. Его коллега — тоже.
— Фрау Россбах, нам стало известно, что вы уже давно не поддерживали отношений со своей сводной сестрой. Не могли бы вы объяснить, как так вышло?
Он смотрел ей прямо в глаза — пристально, почти бесцеремонно. Этот взгляд Еве не понравился. Она отвела глаза и уставилась на простую стеклянную миску посреди стола.
— Мы не понимали друг друга. Никогда.
Она услышала, как тихо прозвучал её голос, и постаралась придать ему твёрдости.
— Наверное, были просто слишком разными.
— В чём это проявлялось? — спросила полицейская, не отрываясь от маленького блокнота.
Ева посмотрела на неё.
— А как вообще понять, что человек тебе не нравится? Мы ссорились из-за каждой мелочи. Не было ничего — совсем ничего, — что мы хотели бы делать вместе. Даже в карты в детстве не играли вдвоём. Если мне нравилась какая-нибудь еда, она находила её отвратительной. Всего, чего хотела я, она хотела тоже — и непременно раньше меня. Не знаю. У нас просто не получалось.
— Но разве между сёстрами так не бывает? — мягко возразила Райтхёфер. — Когда я вспоминаю, как мы с братом в детстве ругались…
— Нет. — Взгляд Евы снова прикипел к стеклянной миске. — Это было иначе. Злее, чем бывает между родными. Она меня ненавидела.
Повисла короткая пауза. Потом Менкхофф нарушил тишину.
— А вы её ненавидели?
Ева покачала головой.
— Я никогда её не любила. И, наверное, часто хотела бы ненавидеть — но не получалось. Как бы мне этого иногда ни хотелось.
— Понятно. — Менкхофф слегка прищурился. — Ваш отец скончался примерно два года назад и оставил фирму вам. Хотя, по вашим же словам, руководить ею вы не в состоянии. А сводная сестра? Каким образом был урегулирован вопрос наследства?
— Сводной, — тут же поправила Ева. — Ей достались дом и кое-какое другое имущество.
На лбу Менкхоффа пролегли морщины.
— И всё это в совокупности примерно равнялось стоимости фирмы?
— Да. — Уходите уже. — Ей досталась крупная сумма и пакет акций. Отец тщательно следил, чтобы всё было разделено поровну. Он страшно боялся кого-нибудь из нас обидеть. Он, если честно, вообще всего боялся.
— Что вы имеете в виду?
— Снаружи отец был большим директором. — Ева коротко, безрадостно усмехнулась. — А на самом деле — очень трусливым человеком. Он даже велел устроить в доме тайную комнату — на случай, если кто-нибудь вломится и станет угрожать. Но никому не сказал, где вход, — боялся, что мы проговоримся. Вот насколько… параноидальным он бывал в некоторых вещах. Но скажите — какое отношение всё это имеет к убийству?
— Это стандартная процедура, фрау Россбах, — ровно ответил Менкхофф. — При расследовании убийства мы всегда выясняем семейные и финансовые обстоятельства жертвы. Очень часто преступник оказывается из ближайшего окружения.
Ева вспомнила свой сон. Вспомнила надпись в газете.
— Вы думаете… то есть считаете возможным, что и я…
— Вы имеете в виду — не угрожает ли вам опасность? — Менкхофф слегка наклонил голову. — Пока оснований так полагать нет. Но это не повод терять бдительность. Тщательно запирайте входную дверь и обращайте внимание на происходящее вокруг.
— А как вы ладили с мачехой? — вступила Райтхёфер.
Вопрос показался Еве слишком личным, и она не понимала, какое он имеет отношение к гибели сводной сестры. Пожала плечами.
— Она была не слишком тёплой женщиной. Но в остальном… скорее нормально. Я не знала своей настоящей матери, но судя по тому, что рассказывал о ней отец… она была бы совсем другой.
— Когда умерла ваша мачеха?
— В восемьдесят восьмом. Рак.
Менкхофф поднялся.
— Хорошо, на сегодня достаточно, фрау Россбах. У нас наверняка появятся ещё вопросы — мы свяжемся.
Ева почувствовала, как что-то внутри отпустило. Она проводила их до двери, и уже на пороге Менкхофф обернулся.
— Повторю ещё раз: тщательно запирайте дверь. И пока — осторожнее с новыми знакомствами. Просто на всякий случай.
— Да, конечно, — ответила Ева, мысленно усмехнувшись тому, насколько редко она вообще заводила новые знакомства.
Закрыв за ними дверь, она вернулась в гостиную и опустилась на диван. Усталость навалилась разом, как тяжёлое одеяло. Нужно было поспать — хоть немного, хоть час.
ГЛАВА 11.
Если бы жизнь Бритты сложилась иначе, она, возможно, сейчас испытывала бы нечто похожее на отчаяние — или хотя бы на беспомощность. Но жизнь Бритты сложилась так, как сложилась.
Ещё вчера вечером, услышав новость по телевизору, она догадалась — нет, знала, — что это он закопал ту женщину живьём. А сегодня утром, увидев в газете имя жертвы, она не сомневалась уже ни секунды. Долгие годы он существовал рядом с ней как тикающая бомба — она это чувствовала, — и она знала, что не в силах предотвратить взрыв. И вот он прогремел. Это осознание не повергало её в отчаяние и не делало беспомощной. Оно делало её бешено, до дрожи в руках, злой.
Ублюдок.
Она грубо оттолкнула газету — ту, что прихватила со стойки и о которой теперь жалела. Ей было глубоко плевать на то, что он сделал с этой дурой. Но в конечном счёте этот идиот мог уничтожить единственное, что имело значение в её проклятой жизни.
Бритта посмотрела на молодую черноволосую официантку, которая как раз собирала
