стаканы за соседним столом.
— Ещё кёльш.
Официантка сначала уставилась на неё, потом на почти нетронутый стакан перед ней. Бритта уже готова была уточнить, что именно осталось непонятным, но та молча кивнула и исчезла.
В эту старую пивную на берегу Рейна Бритта захаживала часто — правда, обычно летом, когда можно было сидеть снаружи и наблюдать за толпами людей, которые брели вдоль реки с таким видом, будто им и правда было хорошо. Теперь хозяева убрали уличные столы, и ей пришлось довольствоваться этим обшарпанным, перегретым нутром пивнухи.
Ограничится ли он одной? Бритта почти не сомневалась: нет. Ему понравилось — а значит, теперь он только раззадорится.
Мысли оторвались от него и поплыли туда, куда Бритта категорически не хотела их пускать.
Она судорожно попыталась зацепиться взглядом хоть за что-нибудь — старые пивные столы, уродливые настенные светильники, когда-то, должно быть, золотистые, а теперь покрытые коркой застарелой грязи, дешёвые репродукции с видами Рейна между ними. Не помогло. Всё это расплылось, отступило — и перед ней с неотвратимой ясностью возникло лицо матери.
Застывшая улыбка. Словно маска — та самая, которую та всегда надевала, когда всё начиналось снова.
— Ну и неблагодарный же ты ребёнок, — звучал монотонный голос, а уголки рта тянулись вверх, как при спастическом смеховом параличе.
Бритте четыре года. Она не знает, за что снова оказалась неблагодарной — да это и не важно. Сейчас нет времени думать. Нужно готовиться.
— Маленькая упрямая девчонка. И что мне теперь с тобой делать? Как мне радоваться тебе, если ты постоянно доводишь меня до такого?
Бритта опускает взгляд — подальше от этого большого лица, смотрит себе под ноги. Это приём, который иногда даёт ей немного времени: если вести себя так, будто сама знаешь, что провинилась, мать порой дольше отчитывает, прежде чем… На этот раз приём не срабатывает. Рука матери обхватывает её плечо и сжимает. Бритта стискивает зубы. Пальцы давят всё сильнее, кожа защемляется между ними, и она знает: один звук — один-единственный, пока ногти не впились ещё глубже, — и то, что последует, станет намного хуже. Но звука не будет. Она умеет молчать, когда нужно.
— То, что ты вынуждаешь меня тебя наказывать, очень меня огорчает. Ты плохая девочка. Как мне любить тебя, когда ты так со мной поступаешь? Как можно любить такую подлую маленькую тварь? Можешь мне объяснить?
В животе у Бритты — липкая тошнота. Мать задала вопрос. Это всегда плохо. Неправильный ответ имеет те же последствия, что и молчание не вовремя. А что отвечать — она не знает. Поэтому она продолжает смотреть себе под ноги.
— Значит, ты слишком важная особа, чтобы отвечать мне.
В голосе матери появляется тот самый тон — холодный, отточенный, — от которого у Бритты мороз продирает по спине. На этот раз быстро не закончится. Она уже знает.
Без лишних слов мать тащит её за собой — из кухни, через коридор, к двери в подвал. Скрипучая дверь распахивается, Бритту протаскивают мимо и прижимают к верхней ступеньке. Она успевает бросить взгляд в чёрный провал впереди — и тут же сильный удар в спину швыряет её вперёд. На долю секунды она зависает в воздухе.
Потом мир превращается в безумный грохот и боль.
Когда её маленькое тело отбивает последнюю ступень и с глухим ударом достигает бетонного пола, совсем рядом с ухом раздаётся странный звук — тихий, почти хрустящий. Бритта тут же пытается подняться. Она должна быть на ногах, когда мать спустится. Она знает это. Но когда опирается на руку, та не слушается — а плечо вдруг взрывается такой болью, что она не успевает сдержаться и кричит. Под потолком вспыхивает лампа. На лестнице слышны шаги.
Бритта снова пробует встать, снова и снова — но рука не двигается ни на сантиметр. В панике она делает ещё одну попытку, и от невыносимой боли её выворачивает прямо на пол. Когда спазм отпускает и дыхание возвращается, над ней уже нависает большое тело матери. Бритта делает последнее отчаянное усилие — и сдаётся, стоная.
Мать упирает руки в бока и смотрит на неё. Улыбается.
— Ну посмотри, какую мерзость ты тут устроила. Платье, пол — всё в грязи. Тьфу. Грязная девчонка.
Она качает головой и проходит мимо. Бритта смотрит ей вслед — сердце колотится в горле. Теперь ей страшно по-настоящему. Она видит, как мать целенаправленно идёт к старому стеллажу в углу и тянется за чем-то, — и её снова начинает тошнить.
Официантка поставила перед ней свежий стакан. Бритте понадобилось несколько секунд, чтобы вернуться. Потом она выхватила кёльш прямо из рук женщины, выпила одним долгим глотком и протянула пустой стакан обратно.
— Ещё один.
Официантка промолчала. Жаль, — подумала Бритта. Ей очень хотелось сорваться на ком-нибудь.
ГЛАВА 12.
— Никак не могу отделаться от ощущения, что эта Ева Россбах — женщина не от мира сего, — произнёс Менкхофф, не отрывая взгляда от Ютты Райтхёфер, сидевшей за рулём «Пассата». Они держали путь в Ханнвальд — к Оливеру Глёкнеру, вдовцу убитой.
— Что именно ты имеешь в виду?
Она чуть пожала плечом.
— Трудно сформулировать. Она показалась мне какой-то… отсутствующей. Господи, женщина владеет огромным предприятием с чёрт знает сколькими сотрудниками — а смотрит на мир как потерянный подросток.
— Именно поэтому всем там, скорее всего, и заправляет Вибкинг. Еву Россбах в роли руководителя я, честно говоря, вообразить не могу. Судя по тому, что мы видели, он вертит ею как хочет и давно уже привык делать всё по-своему.
Райтхёфер кивнула.
— Да, и «наследный принц», надо полагать, уже на низком старте — только и ждёт, когда можно будет взять бразды в свои руки.
— Его сын? Вполне возможно. Хотя ему ещё придётся поработать над напористостью — судя по тому, как старик перебивал его и говорил за него. Интересно, что именно Йорг имел в виду под «какое-то время». У меня стойкое ощущение, что он общался с Инге Глёкнер куда дольше, чем пытается представить его отец.
Когда они подкатили к вилле Глёкнеров, Райтхёфер тихо присвистнула.
— Вот так и живут люди.
Белое здание в духе модерна стояло чуть в глубине участка; ухоженная лужайка перед ним зеленела, точно бильярдное сукно.
— Ты же видела фирму, — отозвался Менкхофф. — Если она получила равноценную долю — деньгами и акциями, — меня это ничуть не удивляет.
