— в последний раз.
— В позапрошлую неделю? — В голосе Менкхоффа мелькнуло удивление. — Когда мы спрашивали его об этом, создавалось впечатление, что речь идёт о событиях многолетней давности. О чём он хотел говорить с вашей женой?
— Не знаю. Как я уже сказал — я здесь в роли домохозяина. Деловые вопросы были епархией моей… — он запнулся, — …моей жены.
— Но почему вы решили, что разговор был деловым?
Глёкнер пожал плечами.
— Инге что-то такое упомянула вскользь. Я не стал расспрашивать. Но он занимает высокую должность на фирме, которая принадлежала отцу Инге.
— А теперь принадлежит Еве Россбах.
— Как я уже сказал: о чём они говорили — не знаю. Лучше спросите его самого.
— Именно так и сделаем.
Менкхофф вышел на улицу, Райтхёфер последовала за ним. Когда они уже сидели в машине, она произнесла, глядя прямо перед собой:
— Кто бы мог подумать, что «какое-то время» в понимании семейства Вибкинг — это полторы недели.
Менкхофф мрачно кивнул.
— Я очень жду разговора с младшим. Сразу после обеда поедем к нему ещё раз. Но сначала мне нужно поесть. Ты голодна? Угощаю.
Райтхёфер бросила на него насмешливый взгляд.
— Кто же устоит перед столь изысканным приглашением, господин главный комиссар.
ГЛАВА 13.
Прошло лишь несколько секунд после того, как Ева открыла глаза, — и она уже знала. Знала точно, безошибочно, всем телом. Осознание вырвалось наружу долгим, пронизывающим до костей криком. Когда воздух кончился, она судорожно вдохнула и закричала снова:
— Нет, нееееет!
Руки взлетели вверх и бессильно упёрлись в обитую тканью крышку. Ноги уже через несколько сантиметров наткнулись на сопротивление. Паника наваливалась тяжёлым, царапающим одеялом, отбирая остатки воздуха, и Ева кричала — не столько от ужаса, сколько сама себе, как приказ:
— Нет, не надо, это бесполезно, ты же знаешь!
И всё же руки и ноги сорвались в неудержимый порыв — колотить по стенкам, по крышке гроба, в котором она снова оказалась заперта. Дыхание стало рваным, прерывистым, но она стиснула зубы. Нужно сохранять спокойствие.
— О Господи, это не сон. — Она не узнавала собственного голоса. — Это реальность. Я… я заперта. Это не сон. Не сон.
На последнем слове голос сорвался. Паника захлестнула её с головой.
Она выгнулась и начала яростно бить по сторонам. Боли не было — только одна мысль, острая как игла: надо выбраться. Мир превратился в хаос глухих ударов, вывернутых конечностей, криков и стремительно надвигающейся чёрной пропасти.
Даже когда в сознании начали проступать первые осмысленные обрывки, тело всё ещё бесконтрольно дёргалось. Наконец движения замедлились и угасли — с последним бессильным ударом по боковой стенке. Потом Ева затихла.
Она хватала ртом воздух, но то, что с трудом попадало в лёгкие, пахло старостью и плесенью. Воздуха становилось всё меньше. В безумной возне она слишком быстро сожгла кислород. Теперь это стоило ей драгоценных минут. Минут жизни?
Нужно… да, нужно успокоиться. Дышать реже. Экономить. Спокойствие — главное, если она вообще хочет иметь хоть какой-то шанс. Дыши мелко, Ева. Совсем мелко.
Как было в прошлый раз? В какой-то момент всё почернело, а потом она проснулась в своей кровати. Да, в своей кровати — может, и сейчас она вот-вот там окажется? Конечно. Так и должно быть. Именно. Но что, если нет?
Дыши мелко, сохраняй спокойствие. Думай. А что, если прошлый раз был лишь предвестником того, что ждёт теперь? Нет-нет, стоп — это плохие мысли. Совсем плохие.
Если в один момент ты дома в своей постели, а в следующий — заперта в гробу, а потом снова просыпаешься в постели — это сон. Значит, сон. Очень реалистичный, да, но… сон.
Ева хихикнула — и самой себе это показалось безумным.
Сейчас она, наверное, лежит в кровати и бьётся в истерике, а когда проснётся — снова будет болеть всё тело, и она будет удивляться, как такое возможно. Просто страшный, очень страшный сон. А можно ли во сне задохнуться, если воздуха не хватает?
Она снова хихикнула — и резко оборвала себя.
Она что, сходит с ума? О нет. Плохая мысль. Уходи.
Может, она вообще не спит? Может, она давно уже привязана к больничной койке и только думает, что недавно разговаривала дома с полицейскими? Может, она всё это придумала, и вся её жизнь — бесконечный кошмар?
Она закашлялась. Воздуха становилось всё меньше.
Дыши мелко, Ева. Совсем мелко. Надо выбираться. Мы же хотим провести время до пробуждения без приступов удушья, верно?
Снова хихиканье — тихое, почти беззвучное.
Плохо только, что потом, проснувшись, она опять будет спрашивать себя: сон это был или реальность. Если бы только как-то…
Кашель.
Соберись, Ева. Думай, если не хочешь переживать это снова и снова. Как сообщить своему бодрствующему «я», что это — сон? Послание. Да, именно. Послание. Что-то, чего не должно быть, когда проснёшься.
Пальцы скользнули по боковым стенкам — ничего. Тогда она ощупала крышку над собой и нашла. Прямо напротив лица, в правом углу, где крышка ложилась на боковую стенку, — маленький торчащий краешек ткани, которой был обит гроб.
Дышать становилось всё труднее. Казалось, воздух сопротивляется, густеет.
Хорошо, что я не толстая, — мелькнула странная, почти смешная мысль. — Тогда здесь было бы ещё меньше места. С другой стороны, тогда она, наверное, уже проснулась бы — от нехватки кислорода. Нет кислорода. Плохо, Ева. Очень плохо.
Она потянула за краешек ткани — он немного поддался, но нужного звука не было. Она попробовала снова, ухватила большим и указательным пальцами изо всех сил и рванула.
Сначала ткань не поддавалась. Потом всё-таки порвалась — сопротивление исчезло, рука отлетела назад и ударила по губам. Боль выжгла слёзы из глаз, а через секунду на языке появился медный привкус свежей крови.
Она застонала — но тут же отогнала боль, осознав, что добилась своего. Между пальцами она чувствовала оторванный кусок ткани.
Кашель. Всё сжималось сильнее.
На ней не было брюк — только трусики. Туда она и засунула лоскут — сбоку, торопливо, почти не соображая.
Запомнит ли она это, когда проснётся? Проснётся ли вообще? Будет ли этот лоскут там?
Дышать стало почти невозможно. В судорожной попытке втиснуть остатки кислорода в лёгкие, паника снова набросилась на неё сзади — так внезапно, что сопротивляться она не смогла и отдалась хаотичному водовороту шатающегося разума. Хрипя, расходуя последние крохи воздуха, всё её
