поняли, я не злой человек и не склонен к насилию, когда полностью контролирую своё тело. Но человек может выдержать лишь определённое количество издевательств за один день — прежде чем в какой-то момент не включит «Джона Уика» по отношению к мучителям. Я не успел набрать большую скорость на пятнадцати футах, отделявших меня от второго стрелка, но ударил достаточно сильно, чтобы оторвать его от пола, протащить через амбар и впечатать в стену, которую сухая гниль не успела выесть так же, как ворота.
Прижатый между машиной и стеной, разоружённый стрелок открыл рот, будто собирался возмутиться, — но вместо слов из него хлынул смертельный фонтан крови.
Я распахнул водительскую дверь, вывалился наружу и согнулся пополам — меня схватило желание блевать. Джон Уик мог бы уложить десятерых за две минуты — и даже не поморщиться от сожаления. Но он был профессиональным убийцей, а я — штатным автором журнала, в котором самое захватывающее — это восклицательный знак в названии.
Никогда раньше я никого не убивал. Хоть я и действовал в самообороне, меня пробирало до костей — словно во мне загасили какую-то необходимую искру.
Однако я не вырвал — отчасти потому, что я вспомнил первого парня, которого зацепил, когда машину понесло боком, — того, кто выбил заднее окно с пассажирской стороны. Он упал, но это ещё не означало, что он перестал быть угрозой. Дрожа, с пульсирующим от ударов сердца зрением, ошарашенный и напуганный случившимся, я пошёл искать его и нашёл лежащим лицом вниз: голова повернута набок, он был в крови, но, возможно, ещё жив. Пистолет валялся рядом. На всякий случай я забрал его — вдруг он придёт в себя и решит, что ему надо свести счёты. Потом я опустился на колени и нащупал пульс. Пульса не было. Присмотревшись, я увидел: шея сломана.
Мне с трудом удалось подняться — и на ногах меня шатало. Я стоял над трупом, пытаясь осмыслить ту тягу, что притащила меня сюда. Этот странный магнетизм — сила, которой владею я? Или это я — кукла на нитке?
Только теперь до меня дошло, что оба эти мужчины были в чёрных костюмах, белых рубашках и чёрных галстуках. Казалось, их одевал тот же портной, что и мужчин, прижавших меня в закусочной Бинов.
Я уже собирался пошарить у парня по карманам в поисках удостоверения, когда где-то звякнуло и загремело. Я взял пистолет двумя руками — так, как делали эти хорошо одетые громилы, — и осмотрел амбар.
Поздний восточный свет робко проникал туда, где раньше были ворота, а более смелые столбы прямых солнечных лучей слепили сквозь дыры в крыше, но большая часть амбара тонула в тенях. Мне понадобилось несколько секунд, чтобы найти источник звона. Она сидела на полу амбара, спиной к металлической лестнице, ведущей на сеновал; обе руки были подняты над головой и притянуты к перекладине пластиковыми стяжками. Лестница была дряхлой, и когда она во сне бормотала и шевелилась, болтающаяся перекладина с шумом ёрзала в боковых стойках.
В сумраке я не мог разглядеть женщину отчётливо. Учитывая взрывной въезд Toyota и последовавшую стрельбу, я решил, что она не просто прилегла вздремнуть перед ужином, а, должно быть, была накачана.
Я подбежал к Toyota, открыл багажник, отбросил пистолет, открыл чемодан и достал маленькие ножницы из бритвенного набора. Когда я вернулся, её голова безвольно свисала — подбородок упирался в грудь, — и снова и снова она бормотала:
— Надо успеть, надо идти, надо быть там, — словно опаздывала на ту же встречу, что и Белый Кролик.
Я перерезал одну стяжку, и её левая рука упала ей на колени. Когда я перерезал вторую, она резко вскинула голову, широко распахнула глаза. Правой рукой она схватила меня за лицо, вонзая ногти мне в левую щёку.
— Что ты сделал? Что ты с ним сделал?
Её ладонь так крепко зажимала мне подбородок и рот, что я смог выдавить лишь глухое, невнятное:
— С кем… что сделал?
Даже я сам едва понимал, что сказал.
Её глаза блестели в тенях, и она потребовала ещё яростнее:
— Скажи, что ты с ним сделал, ты долбаный нацистский зомби!
Она отпустила меня, рванулась на ноги, пошатнулась и едва не упала, но удержалась. Она взглянула на провал, где раньше были ворота амбара, на Toyota, на парня, мёртвого на полу. Потом снова посмотрела на меня — и её лицо перекосило от эмоций.
— Что ты с ним сделал? Где Спарки?
Если она была на взводе и слегка не в себе, то я — не меньше.
— Я не видел никакой собаки.
— Собака? Собака? Собака? — Она уставилась на меня так, словно я только что заявил, что сам я и есть собака. — Ты о чём вообще? Какая собака?
— Спарки. От шума, от грохота, от всей этой стрельбы… он, наверное, испугался и убежал.
Эта женщина была не просто сердита. Она была не просто взбешена. Она была в ярости. Она шагнула ближе и со всей силы ударила меня кулаком в грудь.
— Не дёргай меня за ниточки, ты жалкая, никчёмная помойка. Собака? Собака? Ты же знаешь, что он не собака.
— Всё, что я знаю, — они стреляли в меня, оба, а в меня никогда раньше не стреляли. Монахини не готовят к тому, что в тебя будут стрелять — даже если тебя избивали после конкурса по правописанию. Так что мне пришлось сделать то, что пришлось: я их задавил.
При всей моей болтовне о стрельбе и при её положении она должна была бы бояться, но вместо этого мои слова лишь сильнее распаляли её. Её ярость накалилась так, что мне показалось: я вот-вот увижу один из тех случаев самовозгорания человека, о которых пишут в книжках «странное, но правда», где перечисляют самые дикие, но реальные события. Она снова ударила меня в грудь.
— Спарки Рэйнкинг, мой дед. Что ты сделал со Спарки Рэйнкингом?
— Я ничего с ним не делал. Я никогда не встречал Спарки Рэйнкинга. Я не хочу с ним встречаться. Похоже, знакомство со Спарки — штука опасная.
Она молча кипела от злости ещё мгновение. Снова оглядела амбар, потом смерила меня взглядом сверху вниз.
— Где твой костюм?
— У меня нет костюма.
— Тогда ты не из них?
— Они же помешаны на костюмах. Как я могу быть из них, если у меня нет костюма?
