И я совершенно, совершенно уверена, что не хочу знать, откуда взялось это сердце.
Стены увешаны грамотами и благодарственными письмами. Кажется, на одном из них красуется подпись президента Буша.
Билл читает в телефоне чье-то письмо. На меня ноль внимания. Он так далеко отодвинул стул (пытаясь впихнуть куда-то длинные ноги), что теперь сидит почти в дверном проеме. Мои собственные колени вплотную прижаты к столу и наверняка уже покраснели под юбкой.
Это шоу Джо, а мы в нем – лишь наблюдатели.
Она примостилась в крошечном закутке по другую сторону стола и плечом держит возле уха телефон – он зазвонил, как только мы сели.
– Ага… Ясно… Очень хорошо. Дайте мне знать, когда закончите. – Джоанна вешает трубку. – Отличные новости! Нам удалось извлечь митохондриальную ДНК из костей двух девушек. С черепом, увы, не вышло. Но мы попробуем еще – на сей раз возьмем бедренную кость, хоть она и серьезно пострадала. Мы не отступимся. Будем пробовать снова и снова, пока не найдем подходящий образец. – Джо медлит. – Еще мы решили попытаться извлечь ДНК из других костей. На всякий случай – чтобы больше ничего не упустить.
Нет, мне нельзя об этом думать. Новые трупы? Какофония Сюзанн в моей голове и без того невыносима.
Однако я признательна Джо за настойчивость. С тех пор как я побывала на процедуре обработки костей, мой айпад работал без устали. Возможно, оборудованная по последнему слову техники криминалистическая лаборатория – секрет для большинства жителей Форт-Уэрта, но сотрудники правоохранительных органов всего мира прекрасно о ней знают. Крыло с лабораторией выступает из основного здания образовательного центра «Кэмп Боуи», словно остов огромного серебристого корабля. В его трюме хранятся жуткие сокровища: детские зубы, черепа, тазобедренные кости и челюсти, которые свозят сюда со всего света в последней надежде на установление личности. Эта лаборатория добивается результатов, когда другие уже отчаялись.
– Здорово, Джо! – В голосе Билла слышатся усталость и надежда.
Я напоминаю себе, что этот человек одной рукой ежедневно тащит в гору полную телегу кирпича, а другой – меня. Сегодня утром я неохотно согласилась встретиться с «экспертом», который внимательно изучил мои рисунки. Визит к Джо стал для меня неожиданностью – приятной. Через несколько минут мне предстоит заново разглядывать картину с занавеской и искать в узорах лицо маньяка, а пока можно подышать. Если, конечно, я перестану коситься на это сердце в стеклянном ящике.
– Звонил мой начальник, – продолжает Джо. – Пока мы с вами беседуем, идет поиск по национальной базе ДНК пропавших без вести. Но не обольщайтесь. Поиск по базе ничего не даст, если родственники не разместили в ней ДНК своих пропавших девочек. В ту пору – когда они исчезли – такой базы даже не существовало. Но если родные еще не потеряли надежды, следили за новостями, не давали проходу полицейским и каждую ночь молились, чтобы их дети нашлись, – тогда не все потеряно. Вы не в кино с Анджелиной Джоли, пожалуйста, не забывайте.
Интересно, сколько раз она повторяла эту речь. Сотни? Тысячи?
Левой рукой Джо что-то рисует на полях журнала. Спираль ДНК. Кажется, с ножками. Она бежит. Или танцует.
– До дня Х осталось шесть недель. Но я и не из таких ситуаций выкручивался. Надежда есть. Передай всем большое спасибо за настойчивость. Любая новая подробность может заронить в душу судьи или присяжных сомнения – а нам только это и нужно.
Джо прекращает рисовать.
– Тесса, ты что-нибудь знаешь о применении данных митохондриальной ДНК в криминалистике? Мне хочется, чтобы ты понимала, чем мы тут занимаемся.
– Знаю, но совсем немного. Митохондриальная ДНК передается по материнской линии. Я… читала… что вам удалось установить личность одной из жертв Джона Уэйна Гейси. Спустя тридцать лет.
– Не мне лично, сотрудникам этой лаборатории. Это был Вильям Банди – ранее известный как Жертва номер 19, потому что его вытащили из тайника девятнадцатым по счету. Большой день для его семьи. И для науки.
Джон Уэйн Гейси. Ему ввели смертельную инъекцию в 1994 году. За полтора месяца до моего исчезновения.
Джо вновь принимается калякать. У танцующего ДНК появляется партнерша. На высоких каблуках. Джо убирает ручку за ухо.
– Прочитаю вам лекцию по ДНК, которую вынуждены слушать все ученики шестых классов, что приходят на экскурсию в центр. В наших клетках есть два типа ДНК: ядерная и митохондриальная. В деле Оу Джея Симпсона использовалась именно ядерная ДНК (и, кстати, если вы хоть немного сомневались в его виновности – не сомневайтесь). Но там были свежие улики. А когда поднимают дело многолетней давности, криминалистам приходится иметь дело с митохондриальной ДНК, которая сохраняется в течение долгих лет. Ее сложнее извлечь, однако с каждым годом ученые делают это все лучше и лучше. Вы совершенно правы: митохондриальная ДНК передается по материнской линии, что весьма полезно, когда имеешь дело со старым материалом. И даже с очень старым материалом – например, Романовы. Ученым наконец удалось развенчать миф о том, что княжна Анастасия сбежала из того подвала, где расстреляли ее семью. Любой человек, называющий себя княжной Анастасией или ее потомком, – лжец. Научный прогресс позволяет переписывать историю.
Я киваю. Про Анастасию мне известно многое. Лидия обожала все эти романтичные теории заговора. Десять женщин пытались выдавать себя за чудом уцелевшую дочь императора Николая II и Александры Федоровны, которых зверски расстреляли большевики. Я даже смотрела сказочную, прилизанную диснеевскую версию этих событий – когда сидела с шестилетней племяшкой Эллой. «Ты ведь тоже принцесса, да? – спросила меня она. – Ты тоже все забыла?»
Билл нетерпеливо ерзает на стуле.
– Расскажи про волос, Джо.
– Волос? – спрашиваю я. – Какой волос?
– Вы что, в самом деле не знаете подробностей дела? – раздраженно бурчит Билл. – Волос был одной из улик, позволивших обвинить Террела. Его нашли на той грязной куртке.
Грязная куртка. Окровавленная перчатка. Внезапно я вновь оказываюсь в Оу-Джей-лэнде.
– Я сознательно почти ничего не читала про дело, – выдавливаю я. Мне неприятно его разочарование. – Это было очень давно. Я давала показания только на одном судебном заседании и ничего не знаю про волос.
Джо внимательно смотрит на меня. Ручка не двигается.
– Волос был рыжий.
Мой волос.
– Эту улику подняли в последний момент. Эксперт со стороны обвинения изучил волос под микроскопом и подтвердил, что он принадлежит вам. Сказал, что уверен на сто процентов. Тогда в такие околонаучные бредни еще кто-то верил. Невозможно определить, кому принадлежит волос, с помощью простого микроскопа. Единственный способ – анализ ДНК. Этим мы сейчас и занялись.
Всего у двух процентов населения земного шара – рыжий цвет волос. Бабушка вбила этот факт мне в голову. Первый раз – в четыре года, когда я обкорнала себя ножницами, и потом – когда я пыталась стать блондинкой: выдавила на себя сок тринадцати лимонов и села мариноваться под жаркое техасское солнышко.
Рыжие волосы были моим талисманом. Они приносили удачу. Делали меня особенной.
– Про куртку я, разумеется, слышала, – уверенно говорю я. – Еще я знаю, что был свидетель… видевший, как Террел ловит попутку на дороге. Я только про волос ничего не знала. – Или забыла.
Билл резко встает.
– Вероятно, вы также не знали, что семьдесят процентов несправедливых приговоров, отмененных по результатам ДНК-экспертизы, изначально вынесены исходя из ложных показаний очевидцев? И что куртка, найденная на дороге, оказалась мала Террелу? И что рыжий волос на куртке был совершенно прямой? Если ваши школьные фотографии не врут, у вас была копна кудряшек. Как у пуделя, черт побери!
Пудели действительно кудрявые, а вот рыжих, кажется, не бывает. Впрочем, выкрасила же тетя Хильда своего пса в голубой цвет.
Хотя мне понятен его гнев. Желание выговориться.
