Славик опять начинал задыхаться.
В начале декабря, через полгода после смерти жены, Славик пропал. Его искали долго, искали везде, но ничего – ни зацепки, ни следа. Родственников, готовых взять Дашу, не нашлось, поэтому ее отправили в белозерский интернат. Девочка оттуда сбегала каждую неделю, добиралась до Заболотья, ждала папу, за ней приезжали, возвращали в интернат, но она опять сбегала. Снова, и снова, и снова, пока по весне не нашли Славу – он напился тогда, в декабре, под мостом, уснул пьяный и замерз.
Даша больше не прибегала в Заболотье.
Говорили, что ее теперь ловили в Череповце, что она уговаривала других детей в интернате убегать с ней и на попутках добираться до города. Говорили, что однажды Даша бросилась под машину. Говорили, не бросилась. Говорили, что Даша не выжила. Говорили, что выжила. Говорили, что не выдержала потери родителей. Говорили, что все нормально и скоро она вернется в свой дом в Заболотье. Говорили, что ее перевели в другой интернат. Говорили, что опять сбежала, но на этот раз ее не нашли.
Это случилось восемь лет назад.
Сейчас Даша была бы совершеннолетней, ее не стали бы ловить работники интерната. Но в Заболотье она так и не появилась.
Ира не хотела, чтобы у них было как у Капустиных. Не хотела, чтобы Алена жила в интернате – не жила в интернате – бежала оттуда – не бежала оттуда – потеряла родителей – не потеряла родителей – бросилась под машину – не бросилась под машину. Она боялась повторения судьбы Капустиных, хоть понимала, что так же, событие в событие, не будет. Но страшно.
Ночью Ира дождалась, пока дочка уснет, повернулась к мужу, зашипела:
– Тебе самому приятно так жить?
– Как? – зашептал Михаил в ответ.
– Как нищие.
– Мы и есть нищие.
– То есть ты это признаешь и не хочешь исправить?
Михаил знал этот диалог наизусть. Он сейчас признается, что хочет, жена скажет, что не заметно, что если бы хотел, делал бы хоть что-то. Он промолчит, а она продолжит рассказывать, как у других хорошо, как у них плохо. В конце спросит: «Что? Не так?» И Михаил согласится, что так. Потом Ира повернется к нему спиной и, пока не уснет, будет злобно сопеть.
Отчего-то на этот раз Михаил решил ответить иначе. Сказал:
– Не хочу. Я думаю, мы нормально живем.
Ира села на кровати, та заскрипела.
– То есть так? Так, значит? Всю жизнь я терплю зазря? И дочери своей судьбы такой желаешь?
– Какой такой?
Ира не рассказывала Михаилу, как боится, что они повторят судьбу Капустиных, других несчастных семей, которых немало в Заболотье. Боялась, потому что думала, он не поймет, не примет, скажет, что они другие, что сравнивать глупо.
– Дурацкой! Пустой! Прожили зря. Просуществовали, – все что могла ответить Ира мужу.
– Дак какие наши годы! – вздохнул Михаил.
– В том-то и дело! Мы можем переехать в Белозерск. Мы еще молодые, Миша! Только в Заболотье сорок – это уже все, это уже в жизни ничего не надо. А мы можем в городе работать. Алену в нормальную школу отдать. Может, в музыкалку еще или на секцию – куда сама захочет. Можем одеваться не как попало, в люди выходить. Ты дакать что деревенщина перестанешь.
– В Белозерске твоем половина города дакает, – обиделся Михаил. – Ты определись, чего хочешь, в Белозерск или новую стиралку.
Ирина шумно втянула воздух:
– Ну знаешь… Не думала, что вот такой у меня в жизни выбор будет!
Выпрыгнула из кровати, накинула на плечи платок, выскочила на улицу, хлопнула громко дверью. Михаил знал, что нужно пойти за женой, успокоить ее, вернуть в дом, обнять, замять ссору, пообещать такого, что Ира успокоится хотя бы до завтра. Но он уснул – устал за день, а ссора еще больше вымотала.
5. Галка
Алена слышала, как ругаются родители. Тонкая перегородка делила и без того небольшую комнату на ее и родительскую части. Папа сколотил ее из досок, оставив Аленке небольшой закуток, себе с мамой закуток чуть пошире. Доски не защищали от родительского шипения по ночам, от папиного храпа, от маминых слез.
Девочка слышала, как ругаются родители, но не побежала успокаивать. Знала, что нельзя, когда они полушепотом – это не для нее, это чтоб она не слышала.
По лицу Алены бежали слезы. Горячие. По щекам, по шее, под пижаму. Ворот намок. Слышала, как хлопнула входная дверь. Мама. Это всегда мама. Она вечно хочет убежать из дома.
Слезы побежали быстрее.
Это все дом. Это все несчастный дом. Вовка говорил, что он проклят, что в нем жил колдун, что нельзя обычным людям быть здесь. А они есть. Живут себе папа, мама и Алена. Девочка провела рукой по стене – холодная, чужая, злая. Не выдумка ли? Как стена может быть злой? «Не выдумка, – решила Алена. – Злая! Злая! Злая!» Девочка привстала, прислонила ухо к стене, причудилось, что услышала потрескивание и стон. Отпрянула. Под одеяло спряталась.
Весь этот дом злой. И Алена его боится.
Ее страх перед домом начался полтора года назад. Вовка и тогда уже про колдуна говорил, но девочка от него отмахивалась – выдумает тоже! А потом вот с галкой случилось.
Зимой. Это было зимой. Аленка возвращалась домой от теть Веры.
С высокой березы в высокий сугроб упала птица. Алена вздрогнула и оглянулась – на улице никого, люди по домам, ближе к печкам. Мороз под сорок, даже собаки нос из будок не высунут. Только Алена попросилась ночевать у теть Веры, а к вечеру передумала.
– И куда ты пойдешь, уже смеркается! – качала головой теть Вера.
Алена, хмурясь, втискивалась в колготки. Светлые волосы падали на лицо, круглые щеки раскраснелись от стараний.
– Вот и иди одна! – сердилась теть Вера. – Я в такой мороз тебя провожать не буду.
Надеялась, что девочка передумает.
Алена натягивала валенки.
Девочка хотела, чтоб теть Вера была ей за бабушку, которой у нее не было, – теплую, добрую, чтоб пирожки пекла. Теть Вера и пекла, да какие – самые вкусные в Заболотье! И доброй была, и теплой, но не как бабушка. Бабушка бы не отпустила свою внучку по морозу да по темноте на другой конец деревни, а теть Вере хоть бы что – не хочет ночевать, и ладно.
Алена разобиделась.
Теперь стояла посреди пути между теть Вериным домом и своим и смотрела на сугроб, в который упала с березы птица. Никто не видел падения, не
