Я пожимаю плечами.
— Контракт призывника отправляет мое досье в архив, так что как будто я ничего не делал. Если я отслужу свой срок без нарушений, судимость будет окончательно снята.
— Словно этого и не было.
— Да. Просто десятилетний крюк.
— Так что же вы натворили? За что вас взяли? — Групповое изнасилование и взрыв бомбы в месте массового скопления людей.
Она закатывает глаза.
— И что это было? Сраный переход дороги в неположенном месте?
Поверить не могу. Она угадала с первой попытки.
— Да, можно сказать и так.
— Что?
— Переход дороги в неположенном месте. Незаконное собрание. Нарушение общественного порядка. Это были первоначальные обвинения. Мы не за свободу сражаемся, ты ведь знаешь это, да?
— О какой еще "свободе" вы говорите? Мы сражаемся за зарплату, верно?
Я смеюсь.
— Да. Именно так. Твоя зарплата, моя и акционеров.
— Так что вы сделали? Участвовали в бунте?
— Нет.
Рэнсом и Яфия допрашивали меня месяцами о моем загадочном прошлом, и я ни разу не рассказывал им, почему я здесь, но почему-то я рассказываю Джейни. Может быть, я просто устал.
— Все началось с мирного марша протеста, митинга против военной промышленности.
Ее элегантные брови взлетают вверх в высоких дугах скептицизма. Я начинаю смеяться, и она понимает, что это правда.
Она подается вперед, ее рот округляется от удивления.
— О боже мой. Ни хрена себе? Вы здесь, убиваете людей, потому что вас признали виновным в протестах против военной индустрии?
— Попробуй переплюнь, — говорю я ей.
Она удивленно качает головой, но все еще не до конца в это верит.
— Незаконное собрание... это же должно быть мелким правонарушением. Как из этого складываются десять лет в армии?
Теперь нет смысла скрывать.
— Это был большой марш на Манхэттене. Я не состоял в движении. Я просто оказался на улице, тупой пацан, которому нечего было делать в субботний вечер, вот я и подумал, что было бы круто присоединиться к толпе. — Я прикасаюсь пальцем в перчатке к уголку глаза. — У меня уже был оверлей. Прототип, новинка по тем временам.
— Они до сих пор в новинку. Я никогда не встречала никого, у кого бы он был.
— Из тех, о ком ты знаешь.
Она признает это, кивнув.
— Но они редки.
— И недешевы к тому же. Я использовал свой, чтобы записывать марш. Потом копы начали арестовывать людей. Я поверить не мог. Вроде как, что случилось со свободой слова? Это риторический вопрос, и она не отвечает.
— Когда я задал вопросы по поводу своего ареста, копы назвали это сопротивлением. Я записал это. Я записал каждую гребаную секунду этого. Мой арест, личный досмотр с раздеванием — всё. Копы не знали, что я киборг, так что это было легко. Потом я выложил видео в сеть, и люди смогли увидеть обломки того, что раньше было их гражданскими правами. Это сильно подстегнуло протестное движение.
— Черт возьми, кажется, я видела то видео.
— Вполне вероятно.
— То есть вы сделали незаконную запись и опубликовали ее.
— Да, это было обвинением в уголовном преступлении. Мэрия заявила, что я нарушаю права людей на неприкосновенность частной жизни и подвергаю их полицейских риску возмездия. Конечно, в наши дни на Манхэттене нельзя и по улице пройти, чтобы тебя не записали.
Она качает головой.
— Стальные яйца, Шелли.
Мои щеки вспыхивают.
— На самом деле нет. Мне просто не понравилось, что копы мной помыкают, и я разозлился.
— Хм. Вам стоит обратиться с этим к психологу.
Снаружи встает солнце, его первые лучи пронзают ветви деревьев и отбрасывают на дорогу длинные резкие тени. Бибата всегда приезжает сразу после восхода солнца. Я наблюдаю за монитором южной дороги, зная, что ее пикап скоро появится.
— Ну а ты? — спрашиваю я Джейни. — Какова твоя история?
Она смотрит мне в глаза.
— Мне не пришлось бросать дом, потому что у меня его никогда не было. Зато у меня есть амбиции.
— А также мозги и любопытство. Метишь в офицеры?
— Я подала заявку.
В армии всё еще можно выйти из ниоткуда и оказаться в командовании. В гражданском мире такого больше не случается.
Нас обоих пугает тихое пиканье периферийной сигнализации, но это просто грузовик Бибаты, все еще в пяти километрах.
— Вовремя, как всегда, — говорю я, поднимаясь.
— Следите за манерами, — предупреждает меня Джейни. — Потому что мама смотрит.
Я ухмыляюсь и, забрав из спального помещения свой шлем и винтовку, выхожу наружу. Солнечные лучи пылают на крыше форта, но двор всё еще затенен восточной стеной. Дубей вычесывает собак под навесом.
— Экипируйся, — говорю я ему. — Бибата приехала.
Он кивает, берет собак на поводки и скрывается внутри.
Я надеваю шлем, отдавая мысленную команду визору стать прозрачным. Мы обязаны быть в полной экипировке каждый раз, когда выходим наружу. Таковы правила, и мы теряем дни отпуска за их нарушение, потому что армия не хочет выплачивать нам страховку жизни.
Я визуализирую, как открываются ворота. Моя шапочка улавливает мое намерение, и ворота откатываются ровно настолько, чтобы я мог пройти.
Я стою в стороне и жду, пока Бибата задним ходом подгоняет свой пикап к закрытым воротам. Кузов грузовика почти пуст: всего десять ящиков собачьих консервов и корзина свежих фруктов, в основном манго и папайи, купленных в деревне. Я обхожу грузовик, проводя стволом своего HITR под днищем, чтобы встроенная камера могла просканировать его на наличие бомб, потому что мало ли что.
К тому времени, как я обхожу его спереди, Бибата уже вышла. Она одаривает меня кокетливой улыбкой, стоя возле кабины подбоченясь, одетая в ржаво-красные с серым камуфляжные штаны и розовый топ без бретелек, подчеркивающий ее великолепную грудь.
— В этот раз я не привезла никаких бомб, Шелли. — Она похлопывает себя по плечам, груди, животу, бедрам. — И никакого оружия тоже, кроме того малыша в кабине.
И вот так просто у меня появляется стояк. И она это тоже знает.
— Ты готов сказать маме «пока-пока», Шелли, и поехать покататься?
— Черт возьми, да.
Но тут за моей спиной открываются ворота. Я оглядываюсь. Дубей, облаченный в броню и «кости», выкатывает первую из пустых бочек для воды.
— Но Мама все еще смотрит, — обреченно добавляю я.
Я выдвигаю ручные крюки своей мертвой сестры и использую их, чтобы подхватить ящики с собачьим кормом. Я затаскиваю их внутрь форта, а затем помогаю Дубею погрузить бочки в кузов пикапа. Мертвые сестры полезны при перемещении припасов, но таскание грузов — не их главная роль. Модели, которые мы используем, созданы для скорости и маневренности. Их грузоподъемность ограничена примерно 350 фунтами, включая вес тела солдата. Ирония в том, что когда нам приходится распределять нагрузку, самые легкие солдаты получают самый тяжелый груз. Жизнь несправедлива в этом смысле.
Мы с Дубеем привязываем бочки. Затем я протягиваю Бибате личную банковскую карту, которой она проводит по своему телефону, списывая оплату. Технически, нас должна снабжать армия, но на Бибату можно положиться куда больше, поэтому я покрываю расходы на воду, свежие фрукты и собачий корм из своего жалованья. Не то чтобы мне было на что еще тратить эти деньги.
Она поворачивается к бочкам с водой, позволяя мне полюбоваться ее профилем.
— Их я привезу обратно после обеда, Шелли. — Она склоняет голову набок, глядя на меня. — Ты выглядишь уставшим, любовь моя. Пойдешь сейчас спать, да? Постарайся, чтобы тебе приснилась я.
Думаю, это мне гарантировано.
Я долго стою в душе; горячая вода стекает по мне — вероятно, одна и та же вода, раз за разом проходящая через систему фильтрации. В конце концов я собираюсь с духом и снимаю шапочку. Действуя с бешеной скоростью, я намыливаю голову и ныряю под воду, чтобы смыть пену, успевая натянуть шапочку обратно как раз в тот момент, когда начинают вторгаться темные чувства.
