застрять в этой бухте навсегда — или, по крайней мере, до тех пор, пока полностью не иссякнут припасы.
— Предлагаю сегодня отдохнуть, а завтра рискнуть.
Хансен кивнул.
Позже мы обсудили наш план с Марит и мужчинами. Возражать никто не стал. Поэтому мы рано легли, чтобы как следует отдохнуть перед завтрашним днём.
Однако ночь пошла совсем не так, как мы надеялись. В час пополуночи Гарпуна начали сотрясать сильные приступы лихорадки.
— Голова такая тяжёлая, — простонал он по-норвежски и снова закрыл глаза.
Я укутал его тёплыми одеялами, дал поесть и попить, но каюр кашлял так сильно, что почти всё вырвал обратно. Состояние Гарпуна мне не нравилось.
Я осмотрел его, насколько мог, но не знал, что предпринять дальше: у меня не было ни нужных инструментов, ни лекарств. Помимо недоедания и цинги, Гарпун теперь, похоже, страдал ещё и сердечными и лёгочными недугами.
Я размешал ему в чае две таблетки морфия; большего здесь, среди льдов, сделать для него не мог. Около трёх часов утра он наконец уснул.
Я ещё какое-то время сидел возле него, вытирал ему лоб, пытался отогнать кошмары и лихорадочные видения, а примерно через час тоже заснул.
На следующее утро Гарпун был мёртв.
Примечания переводчика:
Хорнсунн — фьорд на Шпицбергене; название сохранено в русской передаче.
Фирн — плотный зернистый снег, переходная стадия между снегом и ледниковым льдом.
Гренландские тюлени — перевод немецкого Sattelrobben, буквально «седельные тюлени».
Моржовая бухта — авторское название места, данное рассказчиком в дневнике.
Скотт и Амундсен — полярные исследователи; упоминание подчёркивает исторический фон экспедиции.
Все новые книжки тут: Торрент-трекер и форум «NoNaMe Club»
ГЛАВА 16
Я обнаружил тело Гарпуна лишь тогда, когда, одуревший, действуя уже чисто машинально, хотел откинуть его одеяло и нащупать пульс. Но в этом больше не было нужды.
Глаза и рот Гарпуна были открыты. Тело успело остыть несколько часов назад; лицо покрывала страшная восковая бледность. Кроме того, по запаху я понял, что у него опорожнился кишечник.
Я стоял на коленях рядом с мертвецом, смотрел на него, и во мне поднималась чудовищная паника. Норвежец лежал прямо возле меня, обессиленный, на спине, и задохнулся в спальном мешке собственной рвотой.
Если бы вчера вечером я не заставил Гарпуна есть, он был бы сейчас жив.
Только об этом я и мог думать. Я не сумел уберечь от смерти даже своих людей. Злясь на самого себя, я кусал губы, но слёз сдержать не мог. Снова и снова я твердил себе, что Гарпун мог остаться в живых, что это моя вина, — пока меня не начало мутить.
Мне был необходим свежий воздух. Я бросился наружу и побежал к берегу, где провалился в снег и закрыл лицо руками.
Я представлял, как Гарпун поправился бы, если бы я только дал ему спать. Погода улучшилась бы; мы вшестером поднялись бы на плато и вернулись к морю, откуда двинулись бы дальше на север.
Гарпун был нужен мне как каюр. Кто теперь станет понукать Самсона, ухаживать за остальными хаски, удерживать упряжку?
Я потерпел страшное поражение.
Не знаю, сколько я просидел снаружи, не чувствуя ни ветра, ни холода, выплакивая душу, пока наконец не рухнул лицом в снег. Марит нашла меня и, сильно переохлаждённого, привела обратно в палатку, где Хансен заварил мне чашку чая.
Внутри подавленность мужчин ощущалась почти физически.
— Похороним его на берегу фьорда, — предложил Кристиансон.
Так и не поев горячего, невыспавшиеся, раздавленные случившимся, мы вышли наружу и пошли вдоль берега, пока не нашли место с твёрдой землёй под ногами. Примерно в двадцати метрах от воды мы вырыли могилу — неглубокую: почва промёрзла насквозь.
Гарпуна мы похоронили с его топором, к которому всё ещё прилипла кровь тюленей и собак, и с револьвером в кожаном чехле, которым норвежец так гордился. Сверху сложили холм из камней, добела вымытых морской пеной.
Хансен сколотил простой крест из двух досок, снятых с одних саней. На перекладине я вырезал сегодняшнюю дату — 17 августа 1911 года, ниже — имя Гарпуна. И тут мне пришло в голову, что настоящего его имени я даже не знал.
Затем мы отдали ему последние почести: вбили в лёд мачту, и Вангер поднял на ней норвежский флаг.
Пока мы стояли вокруг могилы с опущенными головами, Вангер произнёс несколько слов на своём языке, но я не слушал. С невыносимой болью в животе я смотрел на каменную насыпь и знал: в этой смерти виноват я.
Врачам за свою жизнь не раз приходится принимать решения, от которых зависят жизнь и смерть, и потому они вынуждены вырабатывать в себе известную отстранённость. Иначе их сожрут вина и угрызения совести. Такова цена, которую платишь за право лечить больных.
Мой отец в этом смысле был закалён — я нет. Ещё и поэтому я решил повесить врачебную карьеру на гвоздь.
Но теперь причина, от которой я бежал, настигла меня. Человек был мёртв — я позволил ему умереть.
Цель экспедиции, карта для издательства, врачебная практика в Вене, мои друзья и даже Кати Блум стали чем-то второстепенным и поблекли в памяти, словно скрылись за густым туманом. Всё казалось невероятно далёким и больше меня не касалось: в то утро изменилось слишком многое, и прежней жизнью я уже никогда не смог бы жить.
— Хочешь бросить всё и повернуть назад? — спросил я Хансена.
Китобой нерешительно пожал плечами.
— Даже если так… обратный путь длиннее, чем дорога до следующего контрольного пункта. Надо идти дальше.
Он положил мне на плечо свою могучую руку.
— После завтрака начнём подъём.
Есть я не мог. У остальных было то же самое.
Несколько часов спустя, когда всё уложили на сани, мы тронулись. Хансен шёл впереди, за ним — Вангер и Кристиансон. Марит и я плелись последними, позади саней.
Перед первым поворотом серпантина я оглянулся на бухту. От нашего лагеря остались только утоптанный снег и дымящееся кострище.
Крик напомнил мне о слепой снежной сове. И в самом деле: раскрыв клюв, она сидела на каменной могиле Гарпуна, взъерошив перья, и, подняв крылья, издавала предостерегающий вопль — словно это была её бухта, и это мы потревожили её покой.
Чем выше мы поднимались по склону, тем яростнее звучали её угрозы, пока наконец птица не скрылась из виду.
С высотой усиливался и вой ветра. Я шёл в гору, машинально переставляя ноги, и
