Значит, я помню не только Брайтон.
Я уже была здесь. В этой самой комнате.
Открывается дверь. Я молча смотрю, как Бен входит в номер, но в голове у меня полный хаос. Значит, в этом самом номере на меня напали? Почему он не сказал мне, что мы едем сюда? И вообще, как так можно – сначала скрывать, что на меня напали, а потом привезти в то самое место, где это случилось?
Я вижу портье: он стоит за дверью, я хочу позвать его, попросить задержаться, но он уже поворачивается, чтобы уйти, и Бен закрывает дверь. Мы остаемся вдвоем.
Он смотрит на меня:
– Все хорошо, любовь моя?
Я киваю и отвечаю «да», но это «да» точно вырвано из меня силой. Где-то во мне шевельнулась ненависть.
Бен берет мою руку. И сжимает ее – чуть сильнее, чем нужно. Недостаточно сильно, чтобы причинить боль, но с каким-то нехорошим намеком.
– Точно?
– Точно, – повторяю я.
Зачем он это делает? Ведь наверняка знает, где мы и что все это значит. Он спланировал это с самого начала.
– Да, все в порядке. Просто немного устала.
И тут меня осеняет. Доктор Нэш! Наверняка он в этом замешан. Иначе зачем Бену привозить меня сюда после стольких лет, в течение которых он мог бы, но не делал этого?
Наверное, они общались. Может, Бен позвонил ему, когда узнал, что мы видимся. И в последнюю неделю, о которой я вообще ничего не знаю, у них созрел план?
– Может, тебе прилечь? – предлагает Бен.
Я слышу свой голос:
– Да, пожалуй. – И направляюсь к кровати.
А может, они все это время общались? Что, если доктор Нэш солгал и об этом? Я представила, как он, попрощавшись со мной, сразу же звонит Бену и рассказывает, какие у меня успехи.
– Вот и умница, – говорит Бен. – Я схожу за шампанским. Тут, кажется, есть магазин недалеко. – Он улыбается. – А потом присоединюсь к тебе.
Я поворачиваюсь к нему, и он меня целует. На сей раз долгим поцелуем; касается моих губ, гладит волосы, спину. Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не вырваться. Рука его спускается ниже и замирает на моей ягодице. У меня перехватывает дыхание.
Значит, нельзя доверять никому? Даже собственному мужу. Человеку, который утверждал, что хочет мне помочь. Они сделали это вместе: выбрали день – не спросив меня! – когда, по их мнению, я буду готова вспомнить главный кошмар своего прошлого.
Как они могли? Как они могли?!
– Давай. – Я слегка поворачиваю голову и легонько толкаю его, чтобы он отпустил меня.
– Только запру дверь, – говорит он, затворяя ее за собой. – Мало ли что…
Я слышу, как снаружи в замке поворачивается ключ, и начинаю паниковать. Он и правда собрался за шампанским? Или пошел встречать доктора Нэша? Не могу поверить, что он привез меня в этот номер, не спросив моего согласия. Снова ложь – будто ее было мало. Я слышу, как он спускается по лестнице.
Сцепив руки, я сажусь на краешек кровати. Мне никак не удается успокоиться и сосредоточиться на какой-то одной мысли. Они носятся на бешеной скорости, точно в лишенном памяти уме для каждой остается слишком много свободного места, чтобы нормально расти и двигаться, сталкиваясь с остальными, высекая снопы искр, и лететь дальше.
Я встаю. Чувствую, как во мне кипит гнев. Становится тошно от мысли: вот сейчас он придет, мы выпьем шампанского, ляжем в постель. Мерзко даже представить, как его кожа касается моей, как его руки ищут в ночи мое тело, гладят, сжимают, обнимают… Как я могу ему отдаться, если той меня совсем не осталось?
Я могу вынести все, думаю я. Все. Но не это.
Не могу оставаться здесь, в этой комнате, где погибли все мои надежды на будущее, где меня хотели лишить самого главного. Я пытаюсь рассчитать, сколько у меня времени. Десять минут? Пять? Подхожу к чемодану Бена и открываю его. Не знаю, не думаю, зачем это, что и как я собираюсь делать, но мне надо что-то придумать, до того как Бен вернется и все снова изменится. Должно быть, я хочу найти ключи от машины, выбить дверь и бежать на улицу, под дождь, в машину. Не зная толком, смогу ли я водить, я просто хочу убраться отсюда как можно быстрее. Прочь, прочь!
Или я лезу туда в поисках фотографий Адама? Я знаю, что они там, возьму всего одну и убегу из этого номера. Буду бежать, бежать, бежать, а когда бежать не останется больше сил, позвоню Клэр или кому-нибудь еще и скажу, что больше так не могу. И попрошу помощи.
Сунув руку поглубже, я нащупываю что-то, сделанное из металла и пластика. Что-то мягкое. И конверт. Достаю его с мыслью, что там фотографии, что это тот самый конверт, который я находила дома, у него в кабинете. Должно быть, я сама запихнула его в чемодан мужа, когда складывала его вещи. Переворачиваю конверт лицевой стороной к себе и читаю: «Конфиденциально». Не думая, разрываю его, достаю содержимое.
Бумага. Много-много страниц. Они мне знакомы. В тонкую голубую линейку, с красными полями. Такие же страницы в моем дневнике – в книге, которую я сейчас пишу.
И тут я узнаю собственный почерк и начинаю догадываться.
Я прочла не всю свою историю. Она длиннее. Во много раз.
Открываю собственную сумочку и извлекаю из нее дневник. Я как-то раньше не заметила, но после последней исписанной страницы не хватает целого блока. Страницы были аккуратно вырезаны скальпелем или лезвием бритвы, близко-близко к корешку.
Их вырезал Бен.
Я сижу на полу, странички из дневника разложены вокруг. Это и есть пропавшая неделя моей жизни.
На первой странице дата: «Пятница, 23 ноября». Тот самый день, когда я встречалась с Клэр. Должно быть, я написала это в тот же вечер, когда поговорила с Беном. Наверное, мы поговорили, как я и хотела. Я начинаю читать.
Я сижу здесь, на полу в ванной комнате, в доме, в котором вроде бы просыпаюсь уже много лет подряд. Передо мной – дневник, в руке у меня ручка. И я пишу, потому что это единственное, что я сейчас могу делать.
Вокруг меня – куча носовых платков, пропитанных слезами и кровью. Стоит мне моргнуть – перед глазами встает красная пелена. Кровь затекает в глаз – я еле успеваю ее вытереть.
Я посмотрела в зеркало и увидела, что у меня рассечена кожа над глазом и губа тоже. Когда я глотаю, во рту остается металлический привкус крови.
Хочется спать. Спрятаться где-нибудь, залечь в логове, как дикий зверь.
Вот кто я сейчас. Загнанный зверь. Живущий от мгновения к мгновению, от одного дня к другому, пытаясь что-то понять о мире, в котором я очутилась.
Сердце мое отчаянно бьется. Я вновь и вновь перечитываю средний абзац, останавливаясь на слове «кровь». Что же случилось?
Я быстро читаю дальше, спотыкаясь о слова, выхватывая строку за строкой. Когда вернется Бен, он точно отберет у меня странички, а я не успею их дочитать. Я не должна упустить единственный шанс.
Я решила, что лучше всего будет поговорить с ним после ужина. Мы ели в гостиной колбаски и пюре, держа тарелки на коленях. Когда мы закончили, я попросила его сделать телевизор тише; он не понял почему.
– Мне нужно с тобой поговорить, – сказала я.
В комнате стало очень тихо – только тикали часы и вдалеке глухо шумел город. Голос мой прозвучал глухо и бесстрастно.
– Милая, – произнес Бен, ставя свою тарелку на кофейный столик между нами; на краю тарелки лежала недоеденная колбаска, в густой подливе плавали горошины. – Все хорошо?
– Да, – ответила я. – Все хорошо. – Я не знала, как продолжать разговор, а он смотрел на меня с удивлением и ждал. – Ты ведь любишь меня, правда? – спросила я. У меня было чувство, что я собираю доказательства, чтобы не таким болезненным было разочарование.
– Да, – ответил он. – Ну конечно. А что? Что не так?
– Бен, я тебя тоже люблю. И я понимаю, почему ты так делал. Но ты мне лгал и продолжаешь лгать.
