— Продолжай меня доставать — и когда-нибудь от моих рук запахнет твоей кровью…
— Я и не таких крутых обламывала!
— Круче меня нет никого. Даже твои тюремные шлюхи не круче меня…
Они по-прежнему говорили тихо. Соланж попятилась, будто так и надо. Но показала острые клыки. И яду полный рот.
— Вечером приму горячую ванну, пойду в ресторан со своим мужиком… А после мы…
— Ты себе мужика нашла? Как только умудрилась? Прельстила жалованьем, которое тебе ежемесячно выплачивает налогоплательщик, чтобы ты тут с заключенными играла в гестапо?
— Кто-то ведь должен посвятить себя тому, чтобы держать всякую сволочь в клетках! За это налогоплательщики готовы платить, уж поверь…
Марианна расхохоталась:
— Вы правы, надзиратель! Самоотверженность — это прекрасно! Вы истинная сестра милосердия!
Маркиза расстреляла почти всю обойму. Но оставался один патрон.
— Мне очень жаль, но сегодня утром у меня не будет времени вывести тебя во двор…
Страшная месть. По распорядку полагалась часовая прогулка. Однако Жюстина частенько выводила Марианну еще на час, утром, вдобавок к послеполуденному променаду. Но от Маркизы не дождешься. Ключи заскрежетали в замочной скважине, терзая слух Марианны, и та в отместку пнула бронированную дверь… Непрошибаемую. Не то что я.
Она бросилась на койку, и взгляд заскользил по привычному кругу. Потолок, стены, пол, тюфяк на верхнем ярусе… Снова потолок. Потом — руки, в них Марианна долго всматривалась.
Зачем я убивала?
* * *
11:09. Поезд уже удалялся. Почему он всегда проходит так быстро? Марианна лежала с закрытыми глазами. Чтобы удержать в голове эту песню свободы. Пусть снова и снова звучит. Образы возвращались сплошным потоком, но очень четкие…
…Они бредут по перрону, ищут свое купе.
— Ну что, долго еще? — спрашивает Тома.
— Вагон тринадцать, места четырнадцать и пятнадцать… Несложно запомнить! Чертова дюжина и еще две цифры!
Они заходят в купе, Марианна садится у окна; на перроне какая-то пара стоит, обнявшись, и никак не может расстаться, хотя обратный отсчет уже начался. Они целуются и целуются, сжимают друг друга в объятиях, почти растворяясь один в другом. Марианна как зачарованная смотрит на них.
— Что с тобой, детка?
Она вздрагивает. Улыбается. Берет Тома за руку, шепчет ему:
— Взгляни на них…
Он смотрит на двух влюбленных, слившихся воедино, и хохочет:
— Кто-то из двоих пропустит поезд!
— Им не следует разлучаться… Тем хуже для поезда…
Тома закуривает, открывает кока-колу. Вдруг женщина на перроне хватает свою сумку, отступает на шаг. Марианне не верится. Кокон любви разорвался. Этот разрыв она чувствует в глубине тела. Со всей силы сжимает руку Тома:
— Она садится в поезд!
— Ну разумеется! Зачем же еще, по-твоему, она сюда явилась?!
Вот она уже идет по коридору, останавливается в нескольких метрах от Марианны и Тома. Плачет. Марианна тоже.
— Что с тобой стряслось, детка?
— Ничего… Я плачу от радости. Я так счастлива ехать с тобой далеко-далеко…
— Я тоже… Вот увидишь, теперь все будет хорошо. Ты скоро забудешь этих двух говнюков!
Состав дергается, трогается с места. Марианна не сводит глаз с мужчины, что остался на перроне. Он тоже плачет. Хочется крикнуть той женщине, чтобы она сошла, чтобы снова прижалась к нему. Никто не вправе причинять себе такую боль. Ничто не стоит такой жертвы. Ничто…
Перрон остался позади, и мужчина тоже. Марианна спрашивает:
— Думаешь… думаешь, мы когда-нибудь полюбим друг друга вот так?
…Марианна открывает глаза. Поезд давно уехал. Теперь у нее есть ответ на тот вопрос.
Нет, они никогда так не любили друг друга. Может быть, не успели. А может быть, и со временем ничего бы не изменилось. Как знать?
Каждый раз в лоне ее раскрывалась рана. Боль неизменная, неодолимая, несмотря на горькие годы в тюрьме.
Зачем я убивала?
Суббота, 9 апреля
Маркиза сдержала слово. Моника Дельбек, старший надзиратель, уже стояла у порога камеры.
— Мадемуазель де Гревиль, поскорей, пожалуйста!
Голос резкий, прямо в ушах звенит. Говорит она всегда властным тоном, но никогда не свирепеет по пустякам.
Марианна, привыкшая к таким стремительным перемещениям, собирала пожитки; главное — не забыть ничего из официально разрешенного: сигареты, один-два романа, шерстяной свитер, весь в прорехах, косметичка с туалетными принадлежностями, на дне которой хорошо припрятано все необходимое для улета. И будильник, разумеется, чтобы нить времени не оборвалась. Мадам Дельбек, такая же несокрушимая, как решетка на окне, в нетерпении раскручивала, словно лассо, пару наручников. Марианна выставила свой жалкий скарб в коридор. Даниэль вышел из тени, как хищник из логова. Он никогда не упускал такого случая, разве если у него бывал выходной.
Даниэль открыл косметичку, сделал вид, будто проверяет содержимое. Зная, где она прячет дурь, перебрал туалетные принадлежности.
— Все чисто, ничего запрещенного, — заключил он, выпрямляясь.
Дельбек с Марианной вернулись в камеру для назначенного распорядком шмона. Даниэль остался в коридоре и, чтобы убить время, насвистывал: это неизменно действовало Марианне на нервы.
— Что ж, мадемуазель, разденьтесь…
Вот высшее, почти ежедневное унижение. Предстать голышом перед вертухайкой, нагнуться вперед и кашлять. Хотя с Дельбек процедура слишком далеко не заходила. Было очевидно, что ей тоже это ничуть не нравится. Не то что Маркизе. С ней — совсем другая история…
Обе женщины скоро вышли из камеры.
— Все чисто, — объявила охранница, с удивительным проворством надевая наручники на заключенную.
Марианна зашагала с высоко поднятой головой следом за мадам Дельбек, которая переваливалась на ходу, словно индюшка, откормленная ко Дню благодарения. Даниэль замыкал шествие.
— Похоже, ты это любишь, а, Марианна! — заметил он.
— Просто обожаю, вам ли не знать!
— Когда ты, наконец, уймешься?
— Я не виновата, что та садистка все время меня допекает…
— Помолчите, мадемуазель де Гревиль! — приказала охранница.
— Слушаюсь, надзиратель!
— Тебе сказано — помолчите! — повторил Даниэль, передразнивая Дельбек, которая даже не заметила насмешки.
Спуск в чистилище. Дисциплинарный совет не чайной ложечкой отмерял наказание. Сорок дней в карцере, почти предел. За оскорбления и угрозы в адрес надзирателя по имени Соланж Париотти. Мишлен выступила свидетелем, Марианна вызверилась на нее, хотя та уступила давлению Маркизы, это уж святое дело.
У нее не было выбора? Выбор всегда есть. Все, что угодно, только не быть стукачом.
Правило номер три.
В подвале — длинный коридор, освещенный лампочками, еле мерцающими. Будто катакомбы в безлунную ночь.
Дельбек остановилась перед последним застенком, расположенным несколько наособицу, у подножия бетонной лестницы. Самый скверный, ясное дело. Марианна стиснула зубы, дожидаясь, пока с нее снимут браслеты-фантази из хромированного металла.
Но прежде чем войти, застыла в нерешимости. Сорок дней. Девятьсот шестьдесят часов. В такой мерзкой дыре.
— Подтолкнуть? — невозмутимо осведомился Даниэль.
Уничтожив его взглядом, Марианна медленно прошла вперед. Двери тут нет. Решетка заскрипела и с громким лязгом захлопнулась за ее спиной. Дельбек сразу же бросилась наверх, торопясь покинуть столь неуютное место. Но Даниэль медлил, наслаждаясь спектаклем.
— Ну что, красавица, прелестный уголок?
— Заткни пасть!
— Потише, милая.
Марианна обернулась и увидела, как он вцепился в решетку с похабной улыбочкой на губах.
— Увы! Как-то об орешках не подумал, обезьян кормить!
Марианна схватилась за прутья, их руки оказались рядом.
— Не стой так близко, — прошептал он. — У меня могут возникнуть идеи…
