сказал он. — Лучше вернёмся.
Оставшийся путь они прошли молча.
Мысли Бастиана снова и снова возвращались к Сафи — и к тому, почему муж Франциски так явно старался не дать ему узнать, что произошло с его другом. Бастиан не сомневался: Франциска что-то видела. А если и не видела, то знала куда больше, чем сказала.
Неужели её муж — один из них?
Не поэтому ли Франциска промолчала? Потому что он сам во всё это замешан? Может быть, даже в похищении Анны?
Они что-то сделали с Сафи? Или просто увезли его, чтобы дать понять: нечего совать нос в чужие дела? И если так — не найдёт ли он его завтра где-нибудь на обочине, избитого, с предупреждением на груди?
Полезешь не в своё дело — накличешь беду.
Когда они вернулись в дом, Мия спросила:
— Вы голодны?
Только теперь Бастиан сообразил, что за весь день так ничего и не ел. Желудок давно уже болезненно ныл от пустоты.
— Да. С удовольствием, — ответил он. — Спасибо.
Он сел на то же место, где сидел прежде.
— У меня почти ничего нет, — сказала Мия. — Но я могу приготовить яичницу-болтунью с беконом.
— Отлично.
Оставшись один в гостиной, Бастиан отыскал бутылку портвейна — она стояла на полу возле стола. Он налил себе полбокала и сделал большой глоток.
Потом медленно оглядел комнату.
Рядом с дубовым шкафом, откуда Мия доставала бокалы, стоял ещё один — пониже, из более тёмного дерева. Впрочем, даже издали было видно, что дверцы у него не из массива, а только облицованы шпоном.
Стена возле дивана пустовала; оживляла её лишь безвкусная репродукция в широком витиеватом золочёном багете: ревущий олень на фоне гор.
Напротив стояла старая печь, рядом — пустое жестяное ведро. Коричневые обои выглядели ветхими, в пятнах, местами надорванными. Над тем местом, где печная труба уходила в стену, они были закопчены почти до самого потолка.
Комната навевала тоску. И, ещё раз обведя её взглядом, Бастиан понял, что тревожит его сильнее всего.
Здесь не было ничего из того, что обычно встречается в любом доме. Ни фотографий в рамках, ни книг, ни ваз. Вообще ничего. Даже полок и телевизора не было. На шкафах стояли только две простые деревянные шкатулки — и всё.
Бастиан невольно задумался, была ли Мия когда-нибудь замужем, есть ли у неё дети. И почему в доме нет ни одной фотографии близких.
Когда Мия вернулась в гостиную, он сразу отогнал эти мысли: от запаха, поднимавшегося от тарелки, у него в буквальном смысле потекли слюнки.
Яичница оказалась превосходной. Пока он ел, Мия сидела рядом и молча смотрела на него. Его это не смущало.
Когда он отложил приборы и слегка отодвинул пустую тарелку, Мия спросила:
— Ещё?
Он с благодарностью отказался, потом спросил:
— Почему эта деревня такая странная?
Мия посмотрела на него с недоумением.
— Я ведь уже рассказывала.
Бастиан коротко махнул рукой.
— Да, рассказывали. Но, боже мой, мы живём в двадцать первом веке. А всё, что я видел в Киссахе, выглядит так, словно время здесь однажды остановилось — и больше не двинулось с места.
— Не понимаю, о чём вы.
— Да хотя бы о вашей гостиной. — Он широким жестом обвёл комнату. — Только не обижайтесь, но сейчас так уже не живут. Ни телевизора, ни книг, ни фотографий — ничего. Даже отопления нет, только угольная печь. Всё коричневое, тёмное… ни одного живого пятна. Ничего, от чего в доме могло бы стать уютно.
Мия огляделась так, будто впервые увидела комнату его глазами.
— Я всё равно вас не понимаю, — сказала она. — Мне здесь хорошо.
Бастиан не стал спорить. По-видимому, ей и правда было здесь хорошо.
— А тогда, в последние недели, всё стало совсем плохо, — вдруг произнесла Мия.
Это прозвучало так неожиданно, что Бастиан не сразу понял, о чём она. Её взгляд затуманился; казалось, она смотрит на что-то, доступное только ей одной. Прежде чем он успел переспросить, Мия продолжила:
— Может быть, они решили, что кто-то из нас способен выдать то, чем они занимались в нашей деревне. А может, всё было проще: они были злы. И им нравилось нас мучить.
Она подняла на него глаза. В них было столько боли, что ему на мгновение захотелось обнять её.
— Они похитили семерых детей из деревни.
— Что? — выдохнул Бастиан. — То есть как — похитили? Они что…?
— Они где-то их прятали. И сказали родителям — и всем нам, — что с детьми ничего не случится, если каждый будет заниматься своими делами.
Из уголков глаз Мии сорвались слёзы и медленно покатились по щекам.
— Они солгали.
И Бастиан снова ощутил тот же удар под дых — будто чья-то беспощадная рука стиснула ему внутренности.
— Они что-то сделали с детьми?
Мия медленно стёрла со щёк влажные дорожки.
— Да. Они заставляли детей участвовать в своих ритуалах. Никто из нас не знает, что именно те там видели. Но когда всё наконец закончилось и детей вернули родителям, это были уже душевно и умственно искалеченные дети. И ни один из них так и не рассказал, что ему довелось пережить.
— Что же это за люди, если они способны на такое?
Взгляд, которым Мия ответила ему, был таким странным, таким непостижимым, что у Бастиана холодок пробежал по спине.
— Это были не люди. Это были чудовища.
— И теперь они снова здесь? И всё начинается сначала?
— Не все. Вернулись только некоторые.
Бастиан попытался представить, через что пришлось пройти тем детям, — и понял, что не способен даже отдалённо это вообразить. Внутри поднималась злость. На бездействие деревенских жителей. На Мию — тоже.
— Почему, чёрт возьми, вы все вели себя так трусливо? Надо было сразу обращаться в полицию. Тогда, возможно, всё не зашло бы так далеко.
Черты лица Мии заострились.
— Вы слишком мало знаете, чтобы нас судить.
Бастиан понимал, что она права. И всё же справиться с раздражением не мог.
— Да, возможно. Что было потом? Вы сказали, они исчезли после того, как тот мужчина уехал.
— Да. За одну ночь. А детей мы нашли после долгих поисков — в подвале одного ветхого дома.
Судя по описанию, здесь таким можно назвать чуть ли не каждый дом в этой дыре, — подумал Бастиан.
