потом снова на него.
— Лучше, если они будут закрыты. Спокойной ночи.
Бастиан смотрел ей вслед, пока она не скрылась за углом узкого коридора.
Лучше, если они будут закрыты.
Что это значит? Имеет ли это отношение к тому звуку, который я слышал?
Он снова запер дверь и вернулся к кровати. Снял ботинки, отодвинул их в сторону. Пока раздевался, в нём опять поднималось почти нестерпимое желание выбраться из этого дома, из этого жуткого места, и просто идти куда глаза глядят, пока не попадётся обычная деревня с обычными людьми.
Хотя он и должен был ожидать громкого стука, внезапно грянувшего прямо за окном, от неожиданности он выронил джинсы, которые собирался повесить на спинку кресла.
Миа. Как и обещала, она закрыла ставни.
В майке и трусах Бастиан подошёл к окну и открыл его. Маленький засов, скреплявший теперь закрытые створки, находился посередине и легко поворачивался. Бастиан снова закрыл окно и уже через минуту лежал на продавленном матрасе.
От постели тянуло затхлостью, и он предпочёл не думать, когда её стирали в последний раз. Но, по крайней мере, под одеялом было тепло.
Он взглянул на часы. Без двадцати десять. Он не мог припомнить, когда в последний раз ложился так рано. И всё же усталость накатила на него такая, словно давно перевалило за полночь.
Лампу на тумбочке он решил выключить позже — когда почувствует, что глаза слипаются.
Но этого он уже не заметил.
Когда Бастиан проснулся, ему пришлось несколько раз моргнуть, прежде чем глаза вновь привыкли к свету — хоть и тусклому. Было десять минут третьего. Тело налилось свинцовой тяжестью, и он пытался понять, что его разбудило.
Слишком светло?
Он уже собирался повернуться, чтобы выключить лампу на тумбочке, но тут уловил краем глаза движение. Медленно, словно преодолевая сопротивление вязкого сна, он повернул голову в ту сторону.
То, что он увидел, заставило кровь застыть в жилах.
Медленно, почти беззвучно, дверная ручка начала опускаться.
Дневник. День 25.
Боже, помоги мне! Я не знаю, надолго ли у меня ещё хватит сил это вынести.
Последние два дня я не в состоянии выйти из своей комнаты. Меня терзает страх такой силы, какой я не испытывал никогда прежде.
Впервые в жизни я столкнулся с людьми, которые не заслуживают называться людьми, ибо в них нет тех основополагающих нравственных начал, что, по нашему общему разумению, и делают человека человеком. Есть черта, за которую человек, сохранивший хотя бы остатки здравого рассудка, не переступает.
Потому что не может переступить.
У этих же тварей отсутствует последняя внутренняя преграда, удерживающая нас от подлинно бесчеловечных деяний.
Два дня мне понадобилось лишь на то, чтобы собрать в себе силы и облечь в слова всё, что я намерен записать.
Эти ритуалы связаны с болью и смертью. Руководит ими мужчина, чьего имени я не знаю. Лица его я тоже не видел — оно скрыто маской. Когда остальные говорят о нём, они не произносят имени. Они говорят только о НЁМ.
Во время своих чудовищных обрядов он облачается в пурпурное одеяние, издали напоминающее католическое священническое облачение.
Самое страшное, самое непостижимое в том, что в оправдание своих деяний он призывает имя Иисуса Христа, Господа нашего.
Он пытается подражать Тому, кто более двух тысяч лет назад принёс Себя в жертву ради нас, — подражать, истязая людей и отправляя их на смерть, подобно тому как некогда Сам Христос принял мученическую смерть за человечество. Я человек верующий, но убеждён: даже Иисусу Христу не довелось страдать так, как страдают эти несчастные заблудшие души.
Жертвой был молодой мужчина. Для ритуала его, обнажённого, уложили на стол посреди сарая — на тот самый стол, который секта использует для своих отвратительных церемоний. Перед этим его лишили способности двигаться, вероятнее всего с помощью наркотических средств.
Они встали кругом вокруг нагого человека, и я стоял среди них. Церемония началась со странного гортанного распева; одного этого было довольно, чтобы меня охватил озноб.
Затем последовало нечто вроде проповеди, произнесённой ИМ, — проповеди, в которой было извращено всё, на чём держится наша вера. Даже молитву «Отче наш» этот дьявол переделал в угоду своим целям. И мне приходилось изображать согласие со всем этим, чтобы не выдать себя.
Если верить намёкам, которые мне случалось слышать, женщин, избранных в жертву, во время церемонии поочерёдно насилуют несколько членов секты. После этого они, должно быть, уже настолько близки к помешательству, что почти не сознают того, что он делает с ними потом.
В какой-то момент — не помню уже, сколько времени прошло с начала этого кошмарного обряда, — ОН приказал предать жертву боли.
Мне показалось, что не все из присутствующих были согласны с тем невообразимым, что последовало затем. И всё же никто не осмелился возразить.
Возможно, потому, что у них уже не осталось на это сил — после того как однажды они впервые допустили подобное и стали соучастниками.
А возможно, потому, что ему удалось полностью подчинить их своей воле. Ибо, несмотря на всю дьявольскую сущность его деяний, в этом человеке есть некая зловещая притягательность. Или вернее будет сказать: не несмотря на, а именно благодаря его жестокости и бесчеловечности?
Жертву отвели в угол сарая, где стоял стол с тяжёлой мраморной плитой. Он напомнил мне алтарь.
Я видел на ней почерневшие запёкшиеся пятна — высохшие следы предыдущей церемонии. И я заметил на полу рядом нечто, что позволило мне догадаться, что последует дальше.
И всё же я не хотел в это верить. Я был убеждён, что, несмотря ни на что, ошибаюсь.
Я не ошибся. Я… я не могу писать дальше. Не сейчас. Существует такая степень ужаса, которая лишает человека способности действовать.
Именно это происходит со мной сейчас.
https://nnmclub.to
ГЛАВА 16.
Бастиан не смел дышать. Казалось, тело налилось свинцом и больше ему не повиновалось.
Когда дверная ручка опустилась до упора, она задержалась внизу на несколько мучительно долгих секунд, потом медленно поползла вверх, замерла — и вновь пошла вниз.
Всё происходило будто в замедленной съёмке, но вовсе не беззвучно. Бастиан мысленно поблагодарил небо за то, что догадался запереться. Иначе тот, кто сейчас пытался проникнуть в его комнату, наверняка добился бы своего, а он даже не проснулся бы.
Ручку нажали снова.
Бастиан лихорадочно пытался понять, что делать. Неужели за дверью Миа? Но что могло понадобиться ей в такой час в его комнате? И разве,
