он никак не мог сообразить, на чём его остановить.
— Я не пойду на улицу, — пролепетал он так невнятно, что слова едва можно было разобрать. — Там холодно… и мокро. А внутри есть отличный ящик. Вместо унитаза.
— Фу, какая мерзость, — сказала Юлия.
— Даже не думай, — отрезал Ральф. Он тоже с трудом ворочал языком, но всё же говорил куда разборчивее Фабиана. — Мы здесь спать будем. Иди наружу, как все.
Фабиан поднял указательный палец — точь-в-точь учитель, собравшийся сообщить нечто важное.
— Мы вообще не хотим здесь спать. Но приходится. Из-за… из-за тебя. Ты плохой проводник. И не особенно умный. А раз не особенно умный, то и не тебе указывать мне, где справлять нужду. Так что… ящик.
Он отвернулся и сделал ещё шаг к двери.
С быстротой, которой Тим от него никак не ожидал, — тем более после всей этой водки, — Ральф вскочил и в несколько шагов настиг Фабиана. Грубо схватив его за руку, он рывком развернул его к себе. Лицо у Ральфа побагровело.
— Я сказал: на улицу. Понял?
Фабиан уставился на него расширенными от страха глазами.
— Эй, мне больно. Прекрати.
Он попытался вырваться, но Ральф держал его мёртвой хваткой. Тим видел, как у Фабиана задрожали губы и глаза в ту же секунду наполнились слезами.
Ральфа это ничуть не тронуло — он словно обезумел.
— Ты сейчас же пойдёшь на улицу! — рявкнул он ему в лицо и, должно быть, сжал руку ещё сильнее, потому что Фабиан скривился от боли и согнулся, жалобно постанывая.
Тим почувствовал, как по телу прокатилась горячая волна и жгучим покалыванием ударила в лоб. Не раздумывая, он вскочил.
— Немедленно отпусти его!
Ральф не отреагировал. Тогда Тим с силой толкнул его обеими руками в грудь. Тот отшатнулся и выпустил Фабиана.
— Что с тобой, чёрт возьми, не так?! — выкрикнул Тим, глядя ему прямо в лицо.
Где-то на самом краю сознания мелькнуло: я окончательно теряю самообладание. Но было уже поздно.
— От остальных ты терпишь всё — потому что трусишь! Себастьяна боишься, Дениса боишься, Яника боишься. А срываешься на самом младшем, на самом слабом — на том, кто до сих пор молча расплачивался за все твои промахи! Ты не просто хвастун и лжец. Ты жалкий трус. Хочешь подраться? Давай. Подходи!
Чьи-то руки мягко, но настойчиво легли ему сзади на плечи и потянули назад. Тим резко обернулся и встретил серьёзный взгляд Лены.
— Тим, — сказала она тихо, но твёрдо. — Хватит. Не надо.
— Я просто сыт по горло. Терпеть не могу тех, кто поджимает хвост от любого шороха, а потом строит из себя героя, стоит только увидеть перед собой кого-то слабее.
Он снова повернулся к Ральфу, желая ещё раз дать понять, кому адресованы эти слова. Но ярость уже схлынула.
Фабиан привалился к краю стола и растирал предплечье.
— Ты как? — спросил Тим.
Фабиан кивнул.
— Нормально. Мне уже не надо.
— Ну и вечерок, — заметил Денис и потянулся к бутылке.
Ральф молча вернулся на своё место и сел, с каменным лицом глядя мимо Тима.
— Не думала, что ты можешь так разозлиться, — сказала Лена, когда они снова устроились рядом и набросили на плечи одеяло. — Это из-за алкоголя?
— Ерунда, — ответил Тим.
И всё-таки она была отчасти права.
Пил он редко, особенно крепкое спиртное, но, если уж пил, алкоголь действовал на него как мощный усилитель всего, что в нём уже было. В хорошем настроении Тим становился до нелепости смешливым — мог расхохотаться над любой кривой деревяшкой.
Но если на душе было скверно или голову занимали тяжёлые мысли, любая, даже самая мелкая, несправедливость — по отношению к нему самому или к кому-то другому — могла вызвать взрыв. Как сейчас.
— Сейчас полегче?
— Да. Только пусть он больше не трогает Фабиана. Иначе я за себя не отвечаю.
Когда бутылка дошла до Тима, он перехватил её и, не раздумывая, приложился к горлышку.
Надо просто не дать себе замёрзнуть, — убеждал он себя. Но, возможно, в глубине души ему хотелось лишь доказать самому себе, что причиной вспышки было чувство справедливости, а вовсе не водка.
Больше о случившемся никто не заговаривал. Даже Денис не отпустил ни единого комментария. Лишь однажды он и Яник склонились друг к другу — похоже, о чём-то тихо переговаривались.
По очереди всем пришлось выходить наружу, и, поскольку при каждом открывании двери свечи задувало, они выработали целую систему. Когда кому-то нужно было выйти, его сосед шёл следом к двери и держал перед собой развёрнутое одеяло, а выходящий приоткрывал дверь ровно настолько, чтобы можно было проскользнуть наружу. Так ветер не врывался внутрь.
Впрочем, с каждой минутой и это давалось всё труднее: почти никто уже не мог толком стоять на ногах, не говоря о том, чтобы устоять под внезапным порывом ветра. Каждый новый выход сопровождался общим хохотом, когда дежурный с одеялом валился набок, неловко пытаясь заслонить вход.
В какой-то момент опустела последняя бутылка, и Тим почувствовал, что глаза у него слипаются сами собой.
Лена уснула задолго до этого и теперь лежала у него за спиной, положив голову на свёрнутый рюкзак. Тим набросил одеяло на плечи так, чтобы длинный свисающий край укрывал и её.
Ральф в конце концов просто завалился навзничь и через несколько секунд уже захрапел. Дженни, Фабиан и Лукас тоже спали.
Когда Юлия с Себастьяном принялись целоваться, Тим подтянул к себе рюкзак и устроился рядом с Леной так удобно, как только мог.
Лёжа на боку, он обнимал её одной рукой и слушал бурю. Та не умолкала ни на миг: то грохотала и стучала, то выла — протяжно, жутко, — словно напоминая, что им не стоит даже помышлять бросить ей вызов.
Наконец глаза Тима закрылись.
ГЛАВА 18.
Холод.
Это было первое, что почувствовал Тим, когда сознание, тяжёлое и вязкое, медленно втянулось обратно в реальность, словно его тянули назад на длинном резиновом жгуте. Он попытался свернуться калачиком, но малейшее движение тут же отозвалось тупой, разлитой болью. Понять, откуда она идёт, было невозможно. Казалось, болело всё.
Тело было чужим, размякшим, будто его всю ночь мяли и бросали из стороны в сторону. Когда ему наконец удалось разлепить веки, перед глазами поплыла мутная картина, в которой не
