– А машина у него была красного цвета?
– Да, – улыбнулся Блум. – Развалюха. Сто лет на ней ездил.
Сорвин снова насторожился.
– Сто лет? То есть вы хотите сказать, что он ездил на ней и тогда, когда жил здесь?
– Да. Над ним все потешались. Она уже тогда была развалюхой. И как только ему удалось проездить на ней так долго?
И тем не менее Грошонг не узнал ее…
– Спасибо, мистер Блум, вы мне очень помогли, – вставая, промолвил Сорвин.
– Не за что.
– И все же, если я еще раз увижу, что вы обращаетесь с кем-нибудь так, как с тем беднягой, вы и моргнуть не успеете, как окажетесь за решеткой, – улыбнулся он. – За нанесение телесных повреждений.
Блум помрачнел, и Сорвин заметил, как у него начали сжиматься кулаки.
– Я бы на вашем месте воздержался, – заметил он, выждал несколько мгновений и покинул бунгало. Он не оглядываясь пересек двор, спиной чувствуя, как Блум провожает его взглядом.
Дойдя до мастерской, Сорвин остановился и решил купить газету.
– Вы полицейский? – спросил у него старик, когда тот протянул ему деньги.
– Ну и что?
– Я видел, как вы вмешались, когда он пинал Альберта.
– Да, я его остановил. Того человека зовут Альберт? Похоже, мистер Блум его не слишком-то жалует.
– Он его на дух не выносит. Набрасывается на него при всяком удобном случае.
Сорвин улыбнулся.
– Ничего, я уже поставил ему на вид, так что теперь он подумает, прежде чем бросаться на кого-нибудь с кулаками.
– Сомневаюсь, – ответил старик, передавая ему сдачу. – Он мечтает о том, чтобы Альберт сдох, и неоднократно говорил об этом.
– Почему? Что ему сделал этот бедняга, что он его так ненавидит?
– Альберт – его отец. И Блум предполагает, что он убил его мать.
Мелбери был маленьким, плотно застроенным городком. Он не являлся туристической курортной достопримечательностью, где люди фотографируются на память, и все же в нем было что-то завораживающее, некий намек на историческое прошлое, которого у него на самом деле не имелось. В нем было множество извилистых улочек, домов с дубовыми балками, чайных и сувенирных лавок; на окраине виднелись холмы и древняя церковь. В городке был даже свой собственный поразительно раскованный и общительный глашатай. В это время года улочки и магазинчики пустовали, но нетрудно было догадаться, что весной и летом здесь не протолкнуться от приезжих. Общую атмосферу нарушали лишь строительные конторы, риелторы и работавшие допоздна магазины – они напоминали приезжим о том, что это все тот же ужасный современный мир, а не фантазия Джейн Остин.
Елена и Айзенменгер час с небольшим побродили по городу, посетили все достопримечательности, а потом зашли в чистенькую чайную перекусить. Пища оказалась вполне сносной, хотя Айзенменгер не мог избавиться от воспоминаний о лекциях по микробиологии, на которых преподаватель объяснял им, что ядовитым бактериям невыгодно придавать пище неприятный вкус.
Исчерпав все удовольствия, которые мог предложить им Мелбери, Елена и Айзенменгер решили вернуться в замок и воспользоваться предложением Терезы совершить экскурсию по территории поместья. Дорога заняла у них не больше четверти часа, и когда они въехали во двор, то увидели, что там только что остановилась машина Малькольма Грошонга.
– Мне сказали, что вы хотите осмотреть поместье, – окликнул он их, когда они выходили из машины. Судя по его тону, эта затея его не слишком привлекала.
– Если вы заняты…
– Нет, – ответил он с видом ребенка, уличенного в совершении чего-то недозволенного.
Айзенменгер бросил взгляд на Елену, но она смотрела на Грошонга.
– Спасибо, это так любезно с вашей стороны, – сказала она.
Грошонг издал странный звук – что-то среднее между вздохом и кряхтением – и указал на свою машину.
– Поедем в «лендровере». Эта не годится, – добавил он, указывая на «ауди», которой так гордился Айзенменгер, развернулся и пошел обратно к машине, не обращая внимания на негодующее выражение лица Джона. Зато Елену это почему-то очень позабавило.
Она уселась на переднее сиденье, а Айзенменгер устроился сзади. Грошонг завел двигатель, включил передачу и рывком двинулся с места, так что из-под колес полетел гравий, а пассажиры вжались в видавшую виды обшивку сидений. Машина быстро разогналась до пятьдесят миль в час, и Елена, обернувшись, подмигнула Айзенменгеру, сидевшему с застывшей, словно забальзамированной улыбкой на губах.
– Сколько вы уже здесь работаете? Лет двадцать? – спросила она у Грошонга.
– В мае будет двадцать восемь.
– Видишь, Джон, – снова повернулась она к Айзенменгеру. – Никто не сможет так хорошо показать нам поместье, как мистер Грошонг.
Айзенменгер молча улыбнулся. Лицо Грошонга было по-прежнему сосредоточенным, хотя он уже не так сильно давил на акселератор и вся его поза стала менее напряженной. Айзенменгеру оставалось лишь поражаться способности Елены усмирять дикарей.
Они миновали парковку для туристов, свернули направо и выехали на дорогу, с правой стороны которой поднималась высокая каменная стена. Слева виднелись разбросанные здесь и там коттеджи, площадка для крикета и поля, поросшие кустарником. Затем они въехали в деревню, и мимо промелькнули треугольный пруд, обрамленный гудроновыми дорожками, церковь, паб «Танцующая свинья» и несколько живописных домиков.
В полумиле от деревни в каменной стене были проделаны ворота, запертые на замок. Грошонг остановил машину, вышел из нее и достал из кармана большую связку ключей. Ему потребовалось несколько минут, чтобы найти среди них тот, который был нужен, и еще несколько, чтобы вставить его в замочную скважину. Затем он открыл створки ворот, вернулся в машину и въехал внутрь.
– Закрыть? – спросила Елена, и Грошонг кинул на нее изумленный взгляд, словно ему и в голову не приходило, что кому-то захочется помочь ему.
– Спасибо.
Когда Елена вернулась в машину, Грошонг двинулся вперед по грязной дороге, пролегавшей сквозь густой лес и покрытой полузамерзшими лужами. Несмотря на рытвины и ухабы, Грошонг вскоре вновь набрал прежнюю скорость, и пассажиров начало периодически подбрасывать на сиденьях; это сопровождалось ревом двигателя, скрипом амортизаторов и скрежетом и дребезжанием подвески. Когда Елена оглянулась снова, то увидела, что Айзенменгер сидит бледный, вцепившись в спинку ее кресла.
Дорога пошла вверх. По обеим сторонам ее высились деревья, и полуденное солнце отбрасывало на нее тусклые косые лучи, а дальше она и вовсе терялась в сумраке леса. Ветви кустов и папоротники хлестали по крыльям машины.
Однако через двадцать минут дорога выровнялась, а лес поредел. Они свернули налево, Грошонг неожиданно сбросил скорость, резко взял вправо и затормозил. Машина замерла на берегу огромного озера.
– Вы должны это помнить, – промолвил Грошонг.
– Озеро Вестерхэм.
– Да. – И в первый раз за день, а вернее, впервые с момента их приезда в поместье на лице Грошонга появилось довольное и умиротворенное выражение, и Айзенменгер понял почему.
– Не могу поверить!
– Я понимаю, насколько вы потрясены…
– Он производил такое приятное впечатление. Я его даже в дом не впустила бы, если бы знала…
Сорвин, чувствуя, как в нем закипает раздражение, заставил себя не отводить взгляда и продолжить.
– Нет, миссис Глисон, вы меня не поняли…
Однако миесис Глисон совершенно не интересовало, что думает Сорвин.
– Если бы я знала, я никогда не впустила бы такого постояльца, – не унималась она, подстегиваемая зудом возмущения. – Но теперь, когда я вспоминаю, мне кажется, я с самого начала чувствовала в нем что-то неприятное…
Казалось, она закончила и погрузилась в какие-то размышления, но, прежде чем Сорвин успел открыть рот, продолжила:
– У меня приличное заведение. И плату я всегда беру за месяц вперед.
Сорвин уже привык к подобному поведению свидетелей, особенно пожилых и относящихся к определенной социальной группе. Миссис Глисон была маленькой женщиной, и природа, как водится, наградила ее многочисленными жировыми отложениями, поэтому теперь ее большая грудь неприятно вздымалась всякий раз, когда ее обладательница испытывала потрясение, возбуждение или удовольствие. Фетр, судя по ее лицу, готова была сразу заковать миссис Глисон в наручники, но Сорвин, более искушенный в общении со странным зверем по имени «люди», проявил большую сдержанность. Он понимал, что ничто не сможет поколебать убежденности миссис Глисон и, независимо от того, что они станут говорить, она все равно будет рассказывать окружающим то, в чем уверена.
