к тому, что в более глубоких областях давление будет возрастать уже совсем незначительно. Повышение температуры дало бы сходный эффект.
Прем уставился на меня широко раскрытыми глазами.
— Чёрт возьми, вы правы! Это могло бы объяснить небольшое отклонение на глубине шести километров.
Он торопливо принялся делать заметки.
— Как вы думаете, с чем мы здесь имеем дело? — спросил я наконец.
Прем замер и бросил на меня короткий взгляд поверх очков.
— Хотя во мне живёт глубокая религиозная вера, в конечном счёте я всё же человек науки. Я не питаю пристрастия к абсурдным теориям.
— Например? — перебил я.
Он развёл руками.
— К теории о том, будто перед нами врата в чужое измерение или спуск в бесконечность. Я также не верю ни в то, что этот ствол создан чужим разумом, ни в то, что он является наследием какой-то древней исчезнувшей культуры.
Я мельком взглянул на его Библию.
— Я знаю, о чём вы думаете.
Он поднял палец.
— Этот ствол не является ни творением дьявола, ни чудом, сотворённым Богом.
— Остаётся ещё теория секретного проекта иностранного правительства, — предложил я.
Прем отмахнулся.
— Столь же абсурдно.
Затем он указал на образцы породы в пробирках.
— Однако этот материал невозможно вписать в периодическую систему. Элемент находится за пределами всех известных химических свойств…
Он заколебался и изучающе посмотрел на меня, словно взвешивая, стоит ли продолжать.
— Он меняет свою массу, — сказал он наконец.
Я нахмурился.
— Или ваши приборы работают неправильно.
— Мои приборы проверены и откалиброваны, — возразил он; впрочем, в его голосе не прозвучало ни враждебности, ни возмущения. — Неправильно работает сам ствол. Он меняет свои свойства. Например, не допускает магнитных измерений. Магнитное поле переворачивается каждые пятьсот метров. Там, внизу, не действует ни один компас. Стрелка играет с нами, сбивает нас с пути. Но и это ещё не всё. Даже вода вращается в противоположную сторону — вопреки законам физики.
Я кивнул. Это явление я заметил ещё в прошлом году, когда снежный наст вместе с палаткой провалился у нас под ногами.
— Ствол, кажущийся бесконечным, ведёт прямо в землю, — задумчиво произнёс Прем. — После нескольких километров физические законы словно слетают с петель. Значит, ствол ведёт не в земное ядро, как, казалось бы, должны были бы доказывать научные данные, а в область, неподвластную ни логике, ни человеческому восприятию.
Его лицо приняло отчаянное выражение.
— Как вы думаете, насколько глубоко он уходит? — спросил я наконец.
— Это я попытаюсь выяснить завтра. Среди всех странностей, которые ствол нам преподносит, больше всего меня занимает одна вещь.
Прем сделал паузу.
— Французские геологи предполагают, что земная кора состоит из нескольких плит. В области континентов их толщина составляет около пятидесяти километров, в области океанов — всего около пяти. Однако из нашего ствола не вытекает ни магма, ни вода. Допустим, он уходит в глубь Земли более чем на пятьдесят километров — разумеется, это чистое предположение, но вполне возможное, — тогда…
— В самом деле?
— А почему нет? Предположим, это так… тогда возникает вопрос: что находится ниже?
Он посмотрел на меня широко раскрытыми глазами. Сквозь стёкла очков он походил на сову.
Я подумал о птичьих гнёздах.
— Вы заметили гнездовья в скале?
— Ещё одно явление, пополняющее список странностей, — заметил Прем.
Он рассматривал меня так, будто пытался решить, можно ли мне доверять и являюсь ли я союзником, который — так же как он — хочет любой ценой разгадать тайны ствола.
— Вы кажетесь разумным молодым человеком.
Он взял книгу и раскрыл её на развороте с большой картой мира.
— Мы находимся в Арктике, в царстве богов, как называют его исландцы; там, где солнце лишь раз в году заходит и вновь поднимается. Место мистическое, если угодно.
Я вспомнил слова Марит и рассказ её матери.
Прем глубоко вдохнул.
— Существует теория, согласно которой Земля местами полая; будто мы живём на оболочке, внутри которой есть бесчисленные ходы и пещерные системы, позволяющие попасть внутрь.
Я покосился на раскрытый глобус, но воздержался от комментария.
— Астроном Эдмунд Галлей впервые выдвинул эту теорию в восемнадцатом веке. У Елены Блаватской, основательницы Теософского общества, будто бы даже имеется карта с обозначенными входами через пещеры в Перу. Существуют легенды, что подобные штольни и туннельные системы находятся также в Эквадоре или на Багамах, и…
— Вы в это верите? — перебил я.
Прем на мгновение вздрогнул: кажется, он сам заметил, в какой восторг себя завёл.
— Как я уже сказал, я человек науки и в целом нахожу ваш скепсис уместным. Поэтому не считайте меня безумцем, если я расскажу вам следующее. В 1901 году геологи по поручению французского правительства хотели измерить точные размеры Земли. В так называемом маятниковом эксперименте свинцовые грузы подвешивали в шахтных стволах глубиной в милю. Внизу стволы соединялись штольней, так что расстояние между грузами можно было измерить как на поверхности, так и на глубине в одну милю.
— Согласно общепринятому учению, с увеличением глубины это расстояние должно было сокращаться. Если бы предположение подтвердилось, на основании полученной разницы линии хотели геометрически спроецировать в глубь Земли — до точки их пересечения. Но всё оказалось наоборот!
Прем поднял брови.
— Внизу свинцовые грузы находились дальше друг от друга, чем наверху. Это означает, что центр гравитации расположен не в середине земного шара.
— Да это же безумие!
— Французы подумали то же самое. Поэтому измерение повторили в других шахтах, но результат неизменно оставался прежним. В конце концов эксперимент отправили в архив и засекретили.
Некоторое время мы молчали.
— Я хочу не допустить, чтобы исследования на этом острове тоже отправились в архив. Поэтому мы должны найти правдоподобное объяснение.
Прем потянулся внутрь глобуса за Библией и трудом Ньютона и крепко сжал обе книги.
— Пока ствол остаётся загадкой. Но с помощью научных исследований и при Божьей поддержке мы постигнем его предназначение. Завтра я ещё раз спущусь на максимальную глубину, чтобы провести новые опыты. Хотите сопровождать меня?
Прем был человеком, полным противоречий. Учёный, одержимый карьерой, оказался глубоко религиозным — а это качество внушало мне недоверие. Оставалось надеяться, что он не превратится в фанатика.
Во всяком случае, я обнаружил его ахиллесову пяту: Прем был тщеславен. И этим тщеславием я намеревался воспользоваться.
— Да, я вас сопровожу.
Все
