нужен не ректор, а отец школьника, который когда-то сидел у нее на приеме. Отец Кёнхёна.
– Полицейский отчет, который лежал на столе… Возможно, его оставила убийца, но мне кажется, что вы видели его каждый день. Края страниц истрепались, будто их часто перелистывали.
Каково это – перечитывать дело о смерти сына снова и снова?
Что бы Суён ни представляла, реальность наверняка в тысячу раз больнее и страшнее.
– В начале эфира я говорила, что меня шантажируют… На самом деле, с прошлого вечера серийный убийца держит в заложниках мою дочь.
Теперь Суён отчетливо понимала отчаяние ректора Ли. После похищения Ёнчжи она словно стала другим человеком. Вот, играет по сценарию убийцы, лишь бы вернуть дочь.
А что, если твой ребенок мертв? И у тебя нет ни власти, ни ресурсов, чтобы докопаться до правды? А потом появляется человек, который предлагает помощь… Разве кто-нибудь смог бы отказаться?
– Я должна разгадать загадку, которую мне оставил убийца. Наверное, вы провели последние месяцы так же, как я сейчас, – изучая это дело и пытаясь докопаться до правды.
Суён посмотрела прямо в объектив.
– Пожалуйста, помогите. Расскажите мне о Кёнхёне. Прошу вас.
Суён не может рассказать все, что уже знает, – говорить должен ректор Ли. Но поможет ли он?
Суён оперлась на колени и с трудом поднялась. Ноги дрожали.
Здесь, в этом доме, должна быть подсказка. Должны быть еще улики. Нельзя просто сидеть и ждать человека, который может так и не выйти на связь. Она уже собиралась покинуть комнату, когда телефон завибрировал.
Звонил ректор Ли Пёнун.
На стриме доступен только открытый чат, поэтому если Суён ответит, то зрители неизбежно зададутся вопросом: откуда у ректора ее номер? Но если она не ответит, если сбросит вызов… Разговор, которого Суён так ждала, может больше не состояться. Остановить человека, который только-только решился заговорить, – значит снова загнать его в молчание.
После коротких раздумий Суён поставила звонок от Сокхи на удержание и приняла вызов.
– Алло.
На другом конце провода раздавалось неровное дыхание. Ректор Ли был то ли напряжен, то ли взволнован. Если он воспримет слова Суён как обвинение, то может вспылить или вообще повесить трубку. Она сосредоточилась на его дыхании, готовая подбирать каждое слово с ювелирной точностью, но не успела ничего сказать – ректор Ли заговорил первым.
– Профессор… вам когда-нибудь доводилось тонуть? Как ни бьешься, а дышать невозможно. То всплываешь на поверхность, то снова уходишь под воду. Пытаешься закричать, но стоит открыть рот – его тут же заливает водой. Кёнхён пережил именно это. Мой сын погиб не от несчастного случая. Его убил этот город.
Глава 30
Ректор Ли Пёнун прижался спиной к стене, словно пытаясь в ней раствориться. Сердце и легкие, с бешеной скоростью гоняющие кровь по венам, громко напоминали о том, что он в плохой форме.
Запах мокрого цемента и земли, привычный для строительных площадок, пропитывал воздух. Пёнун спрятался в недостроенном жилом комплексе, строительство которого остановилось с началом сезона дождей. Место казалось безлюдным, но чем дольше он здесь оставался, тем сильнее сомневался в своем выборе.
У Ённама слишком много людей. Эта женщина, Ём Сокхи… она хоть представляет, куда сунулась? Ённам был не просто крепостью – он был кладбищем для тех, кто пытался его разрушить. Пёнун был одним из тех, кто выстроил Ённам с нуля, наряду с Тэхваном и Кёноком. Но даже к нему Ённам не проявил снисхождения.
Стоило ему лишь усомниться в обстоятельствах смерти сына, как вокруг стало твориться нечто странное. Вещи в его доме, в офисе, даже в машине оказывались не там, где он их оставил. В пустом доме все чаще ощущалось чужое присутствие. Папки в памяти телефона исчезали и появлялись вновь, как будто с ними кто-то играл.
Сначала Пёнун думал, что ему мерещится, что он просто накручивает себя, что это игра воображения. Может, паранойя, галлюцинации… но нет. Он знал, что это реальность. И все равно должен был делать вид, что ничего не замечает. Что принял версию о том, что смерть сына – просто несчастный случай.
Даже дышать приходилось осторожно. Допусти он хоть одну оплошность – вряд ли дожил бы до сегодняшнего дня.
Пёнун сделал паузу, собираясь с мыслями. Пустое помещение усиливало и разносило эхом звук – стекол не было, да и рамы еще не установили. Если говорить слишком долго, его могут услышать. Но если подняться выше, то и спрыгнуть уже не получится.
Ему нужно выбрать: бежать или воспользоваться возможностью, чтобы наконец сказать правду вслух.
Перед закрытыми глазами всплыло видео, которое он увидел несколько недель назад. Сын, со связанными руками и ногами, стоит у бассейна. Смех, насмешки, издевательские выкрики. Бейсбольная бита со всей силы опускается на дрожащую спину.
Пёнун резко открыл глаза. С экрана телефона, который он сжимал, как спасательный круг, на него спокойно смотрела Суён. Женщина, за которой он следил два года, теперь была единственным человеком, кто мог его выслушать.
Он поставил ногу на ступеньку и, с трудом разжимая онемевшие губы, заговорил:
– Кёнхён просто хотел избавиться от мучений. Разве пытаться выжить – это преступление? Ему бы не позволили уйти. Если бы он ушел, все бы поняли, что это может сделать любой. Я ничего не знал. Даже после его смерти не знал. Думал, это был несчастный случай…
Похороны прошли тихо. С одной стороны, из-за ограничений, введенных во время эпидемии, с другой, из-за давления Тэхвана.
Тогда Пёнун действительно верил, что смерть Кёнхёна была несчастным случаем. Обида на Тэхвана, который ставил выборы выше чужого горя, была, но не настолько сильная, чтобы назвать это предательством. Но только после похорон он осознал, насколько тяжело скорбеть в одиночку.
Когда умерла жена, в похоронном зале было не протолкнуться. Все оплакивали ее, выражали соболезнования, кто-то искренне, кто-то из вежливости. Тогда он не мог ни слушать, ни реагировать – боль была оглушающей, но она была естественной, понятной.
Смерть Кёнхёна была другой.
Его сына не стало. Он в одночасье исчез из этого мира, исчез навсегда – и никто не вспомнил о нем, никто не оплакивал его. Пёнун не мог рассказать никому о случившемся, и из-за этого казалось, будто Кёнхёна никогда и не существовало. Он не ждал утешения. Не искал сочувствия. Но, странное дело, время от времени в нем закипала необъяснимая ярость.
Она накатывала неожиданно, без предупреждения. Порой стоило взглянуть в зеркало, и тут же хотелось разбить его кулаком или запустить в
