что в кожанке, уже распахнул дверь и стоял сбоку, точно паж. Только лицо, высвеченное падающим из амбара светом, к этому образу не имело ни малейшего отношения.
Два громоздких силуэта, замеченные в прошлый раз, при свете лампы оказались ржавыми комбайнами. В просвете между ними виднелся круг стульев с высокими спинками — все до единого пустые.
— Направо, — донеслось из-за спины.
Прежде чем подчиниться, Бастиан скользнул взглядом влево. Массивный стол, служивший алтарём, стоял на прежнем месте. А вот пол под ним изменился: ни крови, ни кольца Анны.
Странное дело — это не встревожило, а принесло тень облегчения. Он и не надеялся, что увиденное тогда окажется реальностью. Значит, с Анной ничего не случилось. Пока не случилось.
Его подвели к правой стене. В нескольких шагах от неё на земляном полу стоял деревянный ящик — открытый, длинный, метра два. Крышка прислонена к стене.
Бастиана замутило. А когда он разглядел позади ящика продолговатую яму, вырытую точно по размеру, тошнота стала нестерпимой. Вынутый грунт горбился рядом аккуратным холмиком.
Горло стиснуло. Он едва сдержал рвоту.
— Залезай.
Одно слово — и худшие опасения стали явью. Он замотал головой.
— Нет… пожалуйста…
— Живо.
— Вы не можете заживо…
Удар пришёлся в нос — точно туда, где и в прошлый раз. Боль прошила лицо, многократно усиленная старой раной. Бастиан со стоном отлетел к ящику, споткнулся, рухнул в разрытую землю.
Приподнялся. Прижал к носу ладонь — нелепый, беспомощный жест. Тот, что в матерчатой куртке, смотрел сверху вниз с каменным лицом.
— В ящик.
Бастиан опустил взгляд. Рука залита кровью. Нос почти не дышал — распухал на глазах. Он разомкнул губы — рот залила кровь, тёплая, с привкусом железа. Сломан. Точно сломан. Ощупать не решился: ударят снова.
Кое-как он перевалился через край. Мысли неслись рваным галопом. Заживо. Они закопают меня заживо. Зачем? К чему тогда амбар, стулья, алтарь? При чём тут Сафи? При чём Анна?
Хотелось умолять. Обещать что угодно. По их лицам он видел — бесполезно. И всё равно попытался:
— Пожалуйста… не надо…
Он сидел в ящике и всхлипывал. Упёрся ладонями в края, начал медленно опускаться на спину, стараясь не потревожить разбитое лицо.
Слишком медленно. Тот, что в кожанке, шагнул ближе и коротко, без замаха ударил кулаком в грудь. Бастиана швырнуло навзничь, спина впечаталась в дно.
Он ещё дёрнулся привстать — рефлекторно, бесцельно, — когда крышку надвинули на место.
Тьма наступила мгновенно. Абсолютная. Глухая. Окончательная.
https://nnmclub.to
ГЛАВА 43.
Что-то стиснуло горло. Распухший нос не пропускал воздуха, и с каждым вдохом нарастал тупой животный ужас — задохнуться. Удары, которыми заколачивали крышку, он чувствовал спиной: дерево проводило их, словно электрические разряды.
Он лежал в гробу. Гроб заколачивали.
Паника сдавила рёбра ледяной хваткой.
— Нет! — Голос сорвался на хрип. — Выпустите! Прошу вас, не надо!
Он вскинул руки — насколько позволяло тесное нутро ящика — и замолотил по доскам. Подтянул колени, упёрся в шершавое дерево, попытался выдавить крышку. Бесполезно. Тогда он начал бить всем телом — кулаками, коленями, ступнями, — отчаянно, бессмысленно, раз за разом. Боль пронизывала каждый сустав, но он не замечал её. Закопают. Сдохну здесь, как собака. Выбраться — немедленно — пока паника не сожрала остатки рассудка…
В какой-то момент он обмяк. Грудь ходила ходуном. Сил не осталось ни на что.
— Помогите… — Голос был чужой, бесцветный. — Пожалуйста…
Или я лишь подумал это?
Нос взрывался с каждым вдохом, заливая лицо тягучей болью. Суставы горели. Он попробовал пошевелить пальцами — правая рука ещё слушалась. Левая — нет. Сломаны, видимо. Впрочем, какая теперь разница. Я задохнусь в этом ящике, закопанный в сарае, где четверть века назад люди уже умирали страшной смертью.
Почему они убивают меня именно так?
— Почему?! — выкрикнул он в крышку из последних сил. Горячий выдох отскочил от досок и ударил в лицо. — Я ничего вам не сделал!
Кашель. Всхлип. Потом слёзы хлынули разом, и рыдания сотрясли тело — таких он не знал за собой прежде. Костяшки скребли по дереву, спина билась о дно, а он не мог остановиться. Тело ему больше не принадлежало.
Потом он затих. Мысли вернулись к Анне.
Я уже не смогу ей помочь. Они убьют и её — я знаю это наверняка. Всё было ложью, от первого слова до последнего. Они и не думали никого отпускать. Сафи, скорее всего, мертв. А Анну принесут в жертву — именно так, как предрёк мёртвый Штефан.
Понимание пришло вспышкой: вот зачем его засунули в ящик, но не закопали. Я услышу её крики. Каждый звук — пока они будут мучить её медленно, со знанием дела. Они хотят, чтобы я пережил её агонию, зная, что бессилен помочь, — а потом сдох следом.
Отец оказался прав. Теперь Бастиан до конца постиг его слова: те бестии утратили всё человеческое. Нынешние ничем от них не отличались.
Тело обмякло ещё глубже, дно ящика вдавилось в ноющую спину. Последние мышцы сдались. Силы иссякли. Воля — следом.
Я умру. И это будет избавлением.
Усталость затопила его, бездонная и окончательная. Скоро боль отступит, скоро отчаяние разожмёт хватку. Он будет вдыхать собственный выдох, и с каждым разом кислорода станет чуть меньше. Рано или поздно он просто уснёт.
Что может быть желаннее?
Бастиан не верил в небеса с милосердным Богом на троне. Но как объяснить свет, о котором рассказывали те, кто побывал по ту сторону? Он не знал. Скоро узнает. В божество он не верил, однако был убеждён: энергия не исчезает бесследно. Жизненная — тоже.
Встретится ли моя энергия с её — там, за чертой? Узнаем ли мы друг друга? Сольёмся ли в единое целое, в какой-нибудь энергетический симбиоз?
Способны ли энергии любить?
Он хмыкнул. Забавная мысль для человека в гробу.
А те, кто был близок друг другу, но умер давным-давно, — находят ли они друг друга там, куда всё устремляется после смерти? Встречу ли я отца? Мать? Бабку — старую дуру, промотавшую отцовское наследство и не оставившую мне ни гроша?
Её я накажу энергетическим лучом. Он усмехнулся. Представил, как это выглядит — наказание энергетическим разрядом. Усмехнулся снова. Но звук вышел чужой — гортанный, обнажённый, слишком громкий. Предсмертный смех.
А потом что-то прорвалось. Он хохотал во всю грудь и в тот же миг понял, что не так. Этот смех звучал
